Вовке было в тысячу раз тяжелее, чем мне. С того самого утра ему покою не было совсем.
Меня-то никто не видел и вопросов не задавал. А на него как ураган налетал со всех сторон, где бы бедный Вовка не появился.
А появляться-то приходилось!
Сто раз, не меньше, он рассказывал, как обрушился мост. Я потихоньку ему подсказывал, и вскоре Вовка эту историю тарабанил наизусть, как стих Пушкина. Под общие охи-ахи и всякие комментарии.
Комментариев Вовка боялся пуще огня.
Потому, что знал – я-то всё слышу. И пытался, как мог, меня защитить.
По этому поводу у нас с ним даже состоялся разговор.
-Почему люди бывают такие злые? – отчаянно спросил он, когда очередные наконец отвязались «сочувствующие».
-Они не злые, Вов. Они всё правильно говорят. Я старше, должен был головой думать. А если бы я ещё и тебя угробил? А если бы я выплыл, а не ты? Как мне твоей матери в глаза смотреть? А главное, я – то помню – ты мне говорил, что не надо на мост, а я не послушал. Так что поделом мне…
Начало здесь.
Председателю, конечно, тоже досталось. За мост. И за меня тоже.
Вовку в очередной раз расспрашивали, как дело было.
Он, надо сказать, о том, что я против его воли на мост попёр – ни звука. Говорил только, что в объезд 7 километров, а солярка заканчивалась.
-И что, что заканчивалась? – орал председатель. – Всё этот Валентин! Сильно умный, дай ему всё по своему! У меня тракторов - на вес золота! В поле бы оставили, а потом вернулись с соляркой! А я говорил, я всех предупреждал!
Вовка повесил нос, но…
-Ты, Петрович, Валентина не тронь.
Это бригадир наш, дядька Геннадий. Сказал, как отрубил.
-Я с отцом его ещё мальчишкой в ночном кусок хлеба делил, и Валька на глазах у меня вырос. Ты, Петрович, не увиливай. Мост давно чинить надо было, это все знают!
-Все знают, все знают! Только все не знают, где денег набраться на такое дело! Вот, может, по осени и взялись бы.
Председатель хорохорился, но трактористы уже подтянулись к бригадиру, и Петрович сник.
-Тебя, Петрович, не зря в район вызывали, - это дядя Николай, сосед. – Все знают, зачем ты туда ездил.
-Вот-вот! Он – на мост, а меня – в район!
-Ты на Вальку-то злись не злись, а только мост и сам бы не сегодня-завтра рухнул.
-Так он пустой бы пуст себе и падал!
-А если б не пустой? Это местные про мост всё знают. А если бы попался какой городской на «Москвиче», что б тогда ты говорил?
-Там табличка висит, что надо в объезд!
-Про ту твою табличку тоже только местные знают. Кто её разглядит-то на скорости?
-Да вам хот транспарант повесь, как на 1 Мая, хоть кол на голове теши – всё по своему сделаете! Что ж мне, блок бетонный перед мостом положить, чтобы не ездили? Так ещё и я же виноват бы остался, если б в него кто вписался!
-Хоть сам там поперёк дороги ложись, а Валентина не тронь. – припечатал бригадир. – Парню бы жить да жить, а ты про свою шею думаешь.
Мне было стыдно и в то же время приятно. Стыдно больше.
Тело моё так и не нашли.
Когда трактор подняли, водолазы даже под ним искали – а всё равно не нашли.
Как там в поговорке – и концы в воду? Вот тебе и народная мудрость, про которую в школе говорили.
Вовкина бабка Матрёна ходила в церковь, свечки ставить. А ещё сын коммунист и внук комсомолец! Но всё равно пошла.
Мы с Вовкой потом услышали (то есть подслушали), как она жаловалась деду:
-И откуда только эта старая карга Ефросинья про всё догадалась? Не иначе, ведьма!
-Ты, старая, не путай. Разве ж будет ведьма при храме сидеть?
Вот почему у меня не было никогда такого деда, как у Вовки? Вроде как ничего особенного не говорит, а слушаешь и думаешь: откуда он всё знает? И к себе приглядываешься: не смеётся ли он над тобой? Говорит вроде и серьёзно, а глаза - как будто усмехается.
-Ну, я тебе говорю – налетела на меня, как ведьма! Я, говорит, вижу, для чего ты свечки берёшь. Ты Бога-то благодари, что внук твой невредимый, а Валентину за упокой ставить не смей!
-Да ты что? Так и сказала – не смей? Это как же она осмелилась тебе такое говорить?
Мы с Вовкой тоже удивились.
Старая Ефросинья, тихая богомольная старушка (вся деревня знает, что она даже радио не слушает, не верит в него), никогда ничего поперёк никому не говорила. Поздороваешься с ней – а она только улыбнётся и перекрестит потихоньку в спину. В спину – чтобы не напоминали лишний раз, что нехорошо это, раз все пионеры и комсомольцы кругом. Да что пионеры – ей коммунисты и те говорили, что Бога нет, а она лишь улыбалась да крестила вдогонку.
И вдруг бабка Ефросинья кому-то «Не смей!» сказала? Во дела!
-Так и сказала, - продолжала жаловаться деду Матрёна. – Смотрит на меня, а сама бормочет: не ставь за упокой, навредишь только. Лучше помолись за его душу. Видать, из ума выжила!
-И что ж ты, послушалась?
-Послушалась. Мне аж зябко стало от её слов. Мальчишку-то так и не нашли. Расспросить бы Ефросинью…
-Дак она же, ты говоришь, из ума выжила?
-Тьфу на тебя, старый! Выжила или не выжила – кто её разберёт, а только я так и ушла, поминать не стала. Вдруг знает чего бабка?
Дед хмыкнул в усы.
-Валь, может, Ефросинья и впрямь что знает? – спрашивает Вовка. – Вот бы поговорить с ней!
-Да что она может знать?
--Почему же тогда свечку ставить не позволила?
-Вов, не бери в голову. Если ты расскажешь, что мы с тобой разговариваем – тебя даже бабка Ефросинья – и та засмеёт.
-Но мы же разговариваем?
-А ты, часом, башкой не стукнулся, когда с моста летел? Может, тебе всё это мерещится, а , Вов? Тебе не к бабке – к доктору тогда надо!
Так ты что – сам в себя не веришь?
-Но ты же не чувствуешь, что я есть?
-Нет. Слышу только.
-А вдруг тебе мерещится? Молчи уж лучше. Если не хочешь в психушку вместо института.
Продолжение здесь.
Если заинтересовал канал – можно начать читать здесь.