Яно оказался в пути крепче, чем я думал. Первые сутки путешествия были мокрыми. Дождь не просто лил, а окутывал нас сверху, снизу, вокруг, а вскоре и проник внутрь. Хоть у меня был тяжелый плащ, через полчаса одежда под ним промокла, и я хлюпал в седле с каждым движением лошади.
Я пару раз поглядывал на Яно, он был решительным и мрачным. Он сменил шпильку в волосах на хвост под черным капюшоном, украшенным золотой кисточкой. Это, а еще дорогого вида наряд, изящный длинный лук и колчан на спине отмечали нас как аристократов, но я надеялся, что мы сойдем за не бедных путников, а не двух принцев на опасной миссии.
В первую ночь мы оказались на небольшой поляне в стороне от дороги, укрылись под плохо натянутым брезентом. Дождь проникал сквозь ветки, собирался в центре брезента, и он прогнулся, вода стала литься между нами и на землю.
Яно не обсуждал наше жалкое укрытие, но мне было не по себе. Походы в лес были в моей жизни с моего рождения, но я поздно понял, что это не было наследственным. Я слышал истории мамы так часто, что мог повторить их во сне, и я читал книги Лесничих больше, чем обычные Лесничие, но мне не хватало прикладного опыта. Одно дело – лазать по деревьям и знать крики птиц, но другое – стоять с веревкой в замерзших руках и пытаться вспомнить, каким узлом соединяли палатку? Это скользящий узел, и если да, то какой? С восьмеркой из веревки? Тогда как завязать его без руководства?
Пока я боролся с этим, Яно вздрогнул и шлепнул себя по шее. Он отодвинул руку, и стало видно раздавленного комара. Когда мы покинули замок, он воспользовался баночкой маслянистого крема, от которого пахло лимоном, но несколько насекомых все равно прилетели.
- Как скоро развивается лихорадка после укуса? – спросил я.
Яно скривился и вытер ладонь об плащ.
- Обычно через несколько дней, но мы далеко от Толукума, опасность лихорадки в деревнях на окраине меньше. Никто не знает, почему.
Может, это было из-за недавних событий – мертвых птиц на земле, болезни Элоиз, комаров у окна – но ответ ударил меня как молния. То, что мы с Элоиз обдумывали не так давно, стало ясным, как день. Я повернулся к нему.
- Как давно в замке те огромные окна?
- Атриумы? – он почесал новый укус. – Первый установили во время правления моей прабабушки, может, семьдесят пять лет назад. Тогда наши фабрики стали производить листовое стекло. Несколько других мы добавили через десять лет. Самые большие были завершены около пятнадцати лет назад.
- И с тех пор росла заболеваемость дождевой лихорадкой?
- Только вокруг Толукума, - сказал он.
- Яно, кто-нибудь замечал, сколько птиц бьется об стекло замка?
Его лицо исказило смятение.
- Ничего не поделать, полагаю. Их порой слышно…
- Не порой, - сказал я. – Все время. Весь день, каждый лень. Знаешь, сколько мертвых птиц я нашел у фундамента замка?
- Что ты там делал?
- Выл от отчаяния после нашего разговора на Бакконсо. Там были десятки, Яно, и это на маленьком участке. Уверен, на балконах и подоконниках их тоже много.
- И что? – спросил он. – Слуги должны такое убирать. При чем тут лихорадка?
Во мне пробудилось что-то родное, культура моей страны, мой народ тут же понял бы связь.
- Те певчие птицы едят комаров, Яно. А вы добавили стекла и убиваете птиц. Меньше птиц – больше комаров, выше риск пострадать от зараженного. Потому это только в городе, а не в деревнях. Это из-за стекла, Яно.
Он перестал чесаться, взгляд стал рассеянным. Он смотрел на воду, струящуюся из провисшего брезента.
- Это… - начал он. – Откуда мы знаем это наверняка?
- Я знаю, что уничтожение одного типа животных в таких количествах меняет баланс в природе, - сказал я. – За таким мой народ следит.
Презрение мелькнуло на его лице.
- Мы не можем быть такими, как твой народ, - он изобразил мой тон. – И, чтоб ты знал, у Моквайи есть свои лесничие, похожие на ваших знаменитых Лесничих, - он задумчиво притих, пока я подавлял желание возмутиться. – Хотя, - добавил он через миг, - я скажу об этом слугам, когда вернемся в Толукум. Может, они смогут подсчитать, сколько там птиц.
- Вам стоит прикрыть стекло, - сказал я. – Или хотя бы добавить зеркала внутри.
- Это будет сложно объяснить.
- Даже если так больных станет меньше?
Он сдержанно посмотрел на меня.
- Если, - сказал он. – Это очень большое если.
Мы молчали остаток вечера, слушали, как дождь лился на брезент. Уснуть было сложно из-за влаги и неудобного места, и ночь тянулась ужасно медленно. Когда за деревьями стало видно серые просветы, мы встали. Мы поделились промокшим ореховым хлебом, я свернул мокрый брезент, и мы продолжили путь.
К счастью, мы ехали быстро. Дорога для карет, по необходимости, тянулась параллельно берегу ниже западной гряды гор, и каретам приходилось ехать дольше, объезжая их, и по крепким мостам, выдерживающим тяжелые грузы. Наша тропа отделилась от главной дороги на второй день и направилась почти по прямой к Пасулу, вела нас по склонам холмов, покрытых растительностью так густо, что в нее можно было зарыться. Кривые ветки нависали над тропой, деревья казались жуткими из-за мха и папоротника. Под вечер после долгого скользкого подъема по туманному склону мы добрались до осязаемой границы – ели и тсуги сменились осинами и соснами, густой мох – крепкими лишайниками, и небо из серого становилось туманно-голубым.
Мы добрались до дождевой тени.
Там было холодно, особенно после того, как мы толком не высохли после ночного дождя, и уверенный ветер дул на хребте. В последних лучах света мы устроили спешный лагерь среди камней, заслоняющих от ветра. Тут не было прочных деревьев, чтобы закрепить брезент, но это не помогло первой ночью, и я собрал вместо этого ветки горного можжевельника для костра. К счастью, я хотя бы мог легко развести огонь, и вскоре мы с Яно кутались в мокрые покрывала по сторонам от костра.
Я устал от сорока восьми часов путешествия без сна, так что не проснулся, чтобы проверить костер, и к утру он замерз. Замерзнув, с болью в конечностях, мы хлопали по телам, топали ногами и неуклюже собирали вещи. Лошади смотрели, их дыхание вырывалось из ноздрей паром. Наверное, их веселили наши жалкие попытки согреться. Мы забрались в седла и повели их вниз по склону, где воздух был теплее.
Плохим в этом пути, как я отметил, когда мы стали согреваться, было то, что мы не увидим красный лес. Рощи великанов на западных склонах юга Толукума, где почва была влажной от морского ветра, но не мокрой. Но было ясно, что мы спускались по восточному склону гор Моковик, земля стала слишком сухой и без удобрений, так что растений было мало, кроме холмов, которых постоянно поливал дождь. Наш путь окружали сосны, ясени, дубы, ветки мешали ехать, царапали наши ноги, пока лошади пытались пройти в рощах.
- Поразительно, как меняется пейзаж всего через пару часов пути, - сказал я Яно посреди утра. – Жаль, нужно спешить.
- Мы тут не любуемся пейзажами, - мрачно сказал он.
Я молчал остаток утра.
Днем влага из моей одежды пропала, солнце стало обжигать. Мое рассеянное замечание стало жутким. Я провел закатанным рукавом по лбу, гадая, как за сутки изменилось состояние, будто я не согреюсь и не высохну, до жары, от которой пот лился не хуже дождя Моквайи.
На третью ночь было проще, почти без неудобств, и после долгого утра езды мы добрались до вершины холма и увидели внизу пограничный город Пасул. Земля сильно менялась перед нами, холмы переходили в равнины с полынью, словно кто-то провел рукой до наших ног, оставив нас на каменистом холме. Это была последняя помеха на дороге – даже если карета проезжала так далеко по опасным склонам, она не могла справиться с дорогой, тянущейся по камням к равнине внизу. Мы спускались медленно, лошади шагали терпеливо, несли нас к городу, куда мы попали, когда солнце скрылось за холмами за нашими спинами.
Пасул, казалось, не мог решить, кем хотел быть, напоминал и заставу, и шумный город. Он был слишком далеко, чтобы поддерживать промышленность, кроме почты и лагерей карьеров, но на мили отсюда не было других городов, и тут было полно временных жильцов – фермеров, ведущих скот на продажу, поселенцев, желающих пополнить припасы, отдыхающих работников карьеров и странных торговцев, осторожно идущих к менее уважаемому кварталу. Главная улица была широкой и ухоженной, ее обрамляли гостиницы и постоялые дворы, но переулки от нее уводили во тьму, и там были не такие роскошные места для ночлега и не только – наемная работа, пабы и зловещее «КОЙКИ НА КРЫШЕ – ПРИВЯЗЬ ПРИЛАГАЕТСЯ».
Мы с Яно поехали по не самым красивым переулкам к «Сладкой хвое», где мы с Ро и Элоиз оставались с Кольмом, прибыв сюда. Это здание было небольшим со смесью моквайский и алькоранских материалов – скругленные стены из белой глины и красной плитки с большими окнами, хотя стекло было из маленьких кусочков, а не ровных листов, как в замке в Толукуме. Внизу была чистая общая комната, полная обеспеченных путников и торговцев. Девушка за стойкой бара спросила наши имена.
Я чуть не выдал свое имя, но решил соврать.
- В-в-в-винс, - неубедительно пролепетал я, мой брат первым пришел в голову, хотя я мог назвать и отца. – Винсет Белохвост. И… - я взглянул на Яно.
- Эскер Ги, - сказал он.
Было очевидно, что мы врали, но она записала имена, заставила меня произнести еще раз иностранные звуки. Многие в городе говорили хоть немного на восточном и моквайском, но Сильвервуд был далеко, и никто в Алькоро не принимал эпитеты как мы. Она дала нам ключ и направила нас на второй этаж.
Комната была маленькой и аккуратной, с двумя узкими веревочными кроватями и агавой в горшке у окна. Я хотел рухнуть утомленным телом на матрац и проспать день, но у нас были дела, если я собирался ехать в пустыню завтра утром. Мы оставили сумки и пошли обратно – он хотел отыскать карету и кучера, готовых поехать на территорию бандитов, а я – купить в главном магазине города долго хранящиеся товары.