Татьяна Белякова: Ян, я знаю, что в вашей жизни очень важную роль сыграл дедушка. Расскажите немного о нем?
Ян Антонышев: Мой дед дружил с академиком Лихачевым.
Таких людей как он уже не осталось, они все вымерли, как мамонты. Когда я был ещё маленький, его приятели про него говорили: «человек оттуда» то есть с Запада, но я тогда думал, что это значит «из какого-то другого мира».
Сначала он был против моего рождения, первые полтора уходил в другую комнату и закрывал дверь, пока я маленький кричал. Зато потом, когда я подрос, каждый год делал новый альбом с моими фотографиями, подписями, рассказами. Все говорили: «Валерий, ты из своего внука делаешь какой-то фетиш».
ТБ: А Вы сделали фетиш из домиков?
ЯА: Сделал, они дают мне силы. Для меня самая большая драма - когда дом умирает, когда из него уходят люди, иконы падают.
От многих расселенных домов совсем ничего не осталось, это и завод «Красная Бавария» например, дома у Балтийского вокзала.
Что ни картинка* (так Ян Антонышев называет свои работы - Прим.) -, то только воспоминание о том, чего нет. Грустно!
ТБ: Как вы решили, что станете художником?
ЯА: На стезю художника меня отправил дед. У меня было в детстве два варианта: стать архитектором, как хотел дед, или моряком.
Но ни то, ни другое не сбылось. Во втором классе к нам в школу пришел тренер, посмотрел на меня и говорит: «О, ноги!», и предложил мне пойти в велосипедный клуб. Я был в растерянности, но тут он сказал, что в клубе раз в неделю дают бананы.
Так я и решился. Пришел домой гордый, рассказываю деду, а он восклицает: «Какой велоспорт? Какие бананы?»
И за шкирку потащил меня в художественную школу.
А теперь выставки мои проходят, представляете?
ТБ: Расскажите о Ваших первых выставках?
ЯА: Первая несанкционированная уличная выставка была организована в 1987-м году. Мне понравилось, как об этом написали: «Пришли известные молодые художники из группы «Люди старого города». Через год мы стали называться просто «Старый город».
Потом же было написано: «И никому неизвестные ребята из группы «Митьки». Вот это было нечто!
ТБ: Какие города, старые и не очень, Ваши любимые?
ЯА: Очень люблю Флоренцию. Когда я приезжаю туда, живу рядом с институтом Тарковского. Флоренция прекрасна, но всё равно я не могу долго там жить. Смотрю на обратный билет: когда быстрее в этот мерзкий, мокрый, поганый Питер? Еще Париж люблю, но главным для меня стал визит на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа, где похоронен Тарковский, а на Монмартр я даже не сходил.
ТБ: Вы пользуетесь интернетом?
ЯА: Нет. Раньше всё было по-честному: мы рисовали с натуры, даже некоторые места, в которые было трудно попасть. Сейчас же с интернетом можно нажать на любой дом и в трех разных видах его рисовать – вроде всё красиво, тепло в мастерской, кот мурлычет. Всё хорошо. А потом смотришь: а домик-то неживой получился.
Всё-всё красиво, но не по-настоящему. Потому сейчас я стараюсь возвращаться к тому, чтобы писать честно, с натуры.
Социальные сети тоже не очень люблю. В соседнем доме в одной длинной мастерской работали восемь художников, и среди них чудный человек, Анатолий Сивков. Жил окнами на мою мастерскую, оказывается, рисовал и вид, и мою мастерскую через окно. Два года с ним не могли встретиться, разве что в Facebook порой писали друг другу: «Привет, как жизнь?». А потом я узнал, что он умер внезапно в пятьдесят с небольшим лет. В соцсети общались и не могли дорогу перейти, чтобы встретиться.
ТБ: Есть у Вас любимые истории из детства?
ЯА: Дед у меня вообще был редкий молчун. Говорил он очень редко, но метко. Помню, бабушка всё время ругалась сначала на меня за хулиганства, а потом и на него: «Валерий! Это же твой внук! Что ты молчишь всё?» Он ничего особо не говорил, только смотрел, но этого было достаточно. Он и сейчас на меня смотрит со многих моих работ.
Во время войны дед попал в немецкий концлагерь, а после уже в наш. Естественно, его и из партии исключили. Бабушка же была убежденной коммунисткой, завещала ее похоронить строго с партийным билетом. Как они с дедом прожили до золотой свадьбы, ума не приложу!
Дед после лагерей, конечно, советскую власть не жаловал, а бабушка, помню, много пела, и любимая ее песня была «Красная армия всех сильней», и «Щорс под красным знаменем».
С детства помню, как бабушка готовит и поет про Щорса, дед злобно сидит напротив, а я между ними прыгаю. Его даже на девятое мая на парад не приглашали.
ТБ: Почему?
ЯА: Он же пленный, потому и не приглашали.
Хотя как можно судить человека за то, что он попал в плен? К тому же на войне он был доктором, и до последнего был в операционной, хотя видел, что немцы рядом.
Говорил: «И что мне было делать? Да, я сдался. А что? Со скальпелем идти на танки?»
До лагеря дед был немного другим человеком. Грузин, душа компании. Перед тем, как американцы освободили лагерь, немцы вскрыли склады и отравили весь спирт. Знали, что в первую очередь будут делать бывшие пленные. Те, кто выпил, умирали за два часа у деда на глазах. А он всё-таки доктор, а тут ничего не мог сделать. Говорил, что после этого он не пил ни грамма, ничего, никогда.
Дед, между прочим, все мои картинки хранил. А я сейчас храню все рисунки сына.
Кстати, вспомнил потрясающую историю!
Едем в машине по местам Тарковского, сын за рулем. Он начинает засыпать и говорит: «Папа, я буду петь, чтобы не заснуть, а то мы во что-нибудь врежемся».
Говорю, пой. Мне еще было интересно, что же он будет исполнять.
И что я слышу? Щорс под красным знаменем!
«Ваня, ты это откуда?» - удивляюсь я, а он говорит, что это мама поёт в Америке.
Спрашивает меня:
- Тебе что, не нравится?
- Ну знаешь, по местам Тарковского как-то…
- Ну, а мне нравится. И это единственное, что я помню.
Тогда я говорю: «Пой».