1221 год. Весна. Пока старшие царевичи воюют Гургандж, Чингисхан переправляется через Джейхун, распарывая хорезмийское подбрюшье.
Первым на пути встает Балх. Большой, древний город, бывшая точка сборки мусульманских войск. Здесь жили мирные и честные люди, что судьбу и решило.
Продолжение. Предыдущая часть вместе с ростками на пепелище, пробиваются ЗДЕСЬ
Музыка на дорожку
Львы едят - медленно бегущих, а цари - открывающих двери.
Три дня мрачная конница переходила Джейхун. Люди молчали. Небо затянуло под стать настроению, лил дождь и разговаривать не хотелось. Позади остались выжженные города, впереди маячила неизвестность.
Войска поредели. Пятьдесят тысяч ушло на Гургандж, Тридцать увели на Запад Джэбэ и Субедэй с Тогучаром. Когда зять провинился грабежом, его разжаловали из темников, а соединение удержали. Сил не хватало и ценность тумена выросла резко.
Мытьем и катаньем дочь (Тумелун) уговорила простить мужа. После, поддавшийся мольбам Чингисхан, долго не мог простить себе слабости к ее слабости. Доброта зятю на пользу не пошла. Вскоре разнузданный Тогучар потерял голову и в прямом смысле тоже.
Под Нишапуром темник ввязался в неудачный штурм, выхватив стрелометный заряд. Накажи его Чингисхан как положено, и быть бы недотепе живым. Теперь же, он мало того что попуститель своевольника, так еще и виновник его гибели. Так думала вся родня.
Ничто не мешает близким просить, а потом корить за выполненную просьбу. Таков удел царей, и печаль отцов.
Нишапур был обречен, но зятя это не возвращало. Хотя оставались вопросы и посерьезнее. Войска стремительно редели, а взять новые было неоткуда.
С Чингисханом шло семь туменов. Еще один (бывший тумен Тогучара) бился впереди. Вести доносились тревожные. Пробив заслоны, шахский выползень Джалаль кусался как бешеный волк, разбивая отряд за отрядом.
Степи выскребли досуха, но едва ли это восполнило и половину потерь. Соберись мусульмане с силами, и уносить ноги придется до Иртыша. А то и дальше. К счастью, мусульмане этого не знали (и знать не хотели).
Он же помнил, что ранее Мухаммед собирал войска в Балхе. И с городом этим поступил соответствующе.
В Балхе
Ты просто забыл, что так бывает. А так бывает.
Балх монголы взяли грязно, запятнавшись бессмысленными убийствами и вероломством. Массовые избиения уже делались приметой нашествия, обозначив не просто войну, но войну с жизнью.
Расправляясь с древним городом, Чингисхан и его темники нарушали степной кодекс, воспрещавший обман доверившегося и убийство беззащитного. Впрочем неизвестно, догадывались-ли они о наличии у себя столь тонкой этики, сами...
Благородство им приписали поэты (и сыновья поэтов). А эти люди и у преступника находят тонкую (но истерзанную!) душу, и у крокодила возвышенные порывы. Хотя преступнику хочется выпить, а крокодилу поесть.
Балх съели так.
Закрытых ворот Монгольский хан не увидел. Распахнув все способное распахнуться, город смиренно замер, ожидая гнева или милости Повелителя. Балх был огромен, и значение его для страны неоценимо.
Наследник древней Бактры, основанной перешедшими Окс (Джейхун, Амударья) яфетидами, Балх пережил многое и многих. Город неоднократно бывал столицей царств, но к чингизовым временам положение утратил, сохранив размеры и численность.
Властители ценили его за хлебные угодья. Снабжая окрестные земли, Балх оставался житницей Хорезма и Хорасана, богатея на торговле зерном. Жителям было чем почтить завоевателей, встречаемых кротостью утишающей ярость, и дарами затмевающими солнце.
С таким расчетом, навстречу мнгольскому войску вышла делегация. Представляли ее лучшие люди Балха. Его вельможи, духовенство и торговое братство. Годом ранее их покорность легко смягчила Субедея с Джэбэ. Ничто не предвещало грозы и теперь.
Но война ожесточилась, ожесточив и особенности своего ведения.
Процессию Чингисхан встретил хмуро, на коне. Сходить не стал и к дарам не притронулся, отдав несколько отрывистых приказаний.
Город щадили с условием выраженного подчинения. Каждый обязывался выйти на равнину для пересчета, выказав доброе намерение и нежелание смут. Те вспыхивали повсюду весенним палом, когда старая трава суха, новая не пробилась, и любой проходимец с огнивом несет беду.
Отследить послушание предписывалось вельможам и духовным лицам. Отныне их жизнь целиком зависела от покорности горожан и их доброй воли. Больше Чингисхан слов не ронял. Замолчали и нойоны, расставившие войска в боевом порядке.
Свистя и поскрипывая старое колесо власти закрутилось, уговаривая людей послушаться. Как не поверить имаму, которого знаешь с детства? Кто отвергнет справедливого мухтасиба? Какой негодник откажет купцу, всегда (почти) готовому потерпеть с выплатой?
Семьями и толпами потянулись люди на равнину. Ремесленник с ремесленником, торговый человек с менялой, зажатый факих с муллой, закусившим губу. Богатый город, всем есть что терять, воевать никто не хочет. Поскорее отмучиться и вернуться к делам, в блаженную суету жизни и отдохновение повседневности.
Пересчет воспринимался делом досадным, но необходимым. В конце-концов, знать наши доходы и образ мыслей, властям нужно для нашей же пользы. Без контроля нельзя, а добропорядочному человеку нечего бояться.
Разумнейшие (из достойных!) удивляли слух рассудительностью. Белобородые мудрецы доказывали, что списки честных людей (и их имущества) требуются не государству, но им самим.
ДА! Вещали они, подняв палец. Благочестивый человек от султанов не прячется, вовремя вносит харадж и готов доказать честность каждого заработанного динара.
Не то страшно, что обманывая и насаждая страх, государство требует доверия, и желает любви. Но то, что их оно получает.
Увещателям внимали кивая, и поглаживая бороды выдыхали. На то и нужна власть, чтобы отделять честного человека от безродных псов и отбросов вселенной. Такие тоже нашлись. Несколько тысяч (точное число неизвестно) жителей Балха на равнину не вышли.
Государству они не верили никогда, и никакому. За благостными речами властителей дум, им виделась лишь оскаленная пасть и ненасытное брюхо.
Но недоверчивость присуща людям отверженным (и неблагонадежным). Большая же частью балхцы были добропорядочными.
Их то всех, на равнине и зарубили.
Рубка шла тупо, медленно, с волокитой и остановками. В толпе монгольская конница застревала как телега на весенней земле. Два года уже длился поход. Воины устали, а населения оказалось едва ли меньше, чем в Самарканде и Бухаре. Но там часть зарубили, а здесь часть оставили.
Что до жителей, то ими недоумение владело больше чем ужас. До последнего (удара) не верилось, что это конец. Многие повторяли. Это же власть! Ну не могут же они так!
Могут. И не так еще могут.
Дождавшись пока последний нукер добьет последнего балхца, безмолвный Чингиз повернул поводья на Восток. Там (в Бадахшане) у крепости Таликан с полгода болталось войско, неспособное ни взять городка, ни признаться в этом. Все приходилось делать самому…
А ведь в его бороде уже не осталось рыжих волос, а на голове их не осталось вовсе.
Собачье царство
Пронесло, не значит унесло. Смерть возвращается и дважды. И трижды.
В Балх монголы вернулись через несколько месяцев, по дороге из Пешавара. Мы же ждать не будем и вернемся сразу, чтобы больше (в Балх) не возвращаться.
Тумены встретил пустой город, равнина костей, и огромные стаи жирных собак, забывших о почтении к человеку.
Страх обостряет внимание, и чего человек боится о том знает больше (положенного). Страшась собак, Чингиз с детства проникся их образом жизни и повадками. Со временем страх прошел, а интерес остался. К тому же псы китайских и мусульманских городов не имели ничего общего с теми собаками, которых знали степи.
В степи таким не было ни еды, ни места. Здесь сами они становились едой.
В оседлых землях все по-другому. Неведомого происхождения, разномастные и разноцветные, производное сотни случек и тысячи пометов, рыскали они по улицам в поисках корма, воюя за землю (и жизнь) так, как должен воевать за нее человек.
Полностью завися от его объедков, к нему они бывали враждебны, терзая десятки зубами, а тысячи страхом.
Днем людей облаивали, подкатывались под ноги, могли и укусить. Ночью одинокий прохожий делался пищей.
Монголам это казалось диким, вгоняя в оторопь. Выросшие в степи, они знали других собак. Больших, лохматых, отгоняющих от кочевья лихого человека и шакала. Бьющихся с волком пока не подоспеет хозяин. Погибших, если он не успел, но не бросивших стада.
Какой монгольский мальчишка (кроме Темуджина) не таскал волкодава за уши, и не пытался седлать его вместо коня. Все это псы сносили безропотно и спокойно. На человека они не лаяли, а грызли только воров.
Но вор не человек, если вор не ты...
Безродные стаи из бухарских городов жили своей жизнью, плодясь тем больше, чем хуже жилось людям. Вернувшись в Балх, монголы застали наглых псов живущих хозяевами, и запуганных людей живущих в гостях.
Бессонными ночами (когда все спали) Чингиз прислушивался к грызне, выделяя оттенки гавканья и скулеж. У псов тоже есть болтуны, бойцы и подхалимы!
Великий Хан поделился соображениями с Елюй Чуцаем, единственным в войске человеком, способным разделить думу и оценить наблюдательность.
Киданьский принц ночью тоже не спал, посвящая темные часы научным занятиям.
Беседу, Елюй поддержал со свойственной почтительностью, поведав тонкости управления оседлыми землями, вынуждающие власть покровительствовать преступникам, и распускать собачьи стаи.
На эту тему монгол и кидань провели несколько занимательных разговоров, сопровождаемых безостановочно лившимся из полумертвого Балха лаем.
Псов не тронули, а найденных людей зарубили. Сделали это помощники, набранные из местных грабителей и воров. Монголам это не понравилось, но их никто не спрашивал. Сверху иные вещи видятся виднее.
Вскоре Балх восстановился, утратив былое значение и размеры. Крепкий город, при потомках Чагатая и Тимуридах, он еще увидит цветущие сады, вражеские армии и творящих поэтов.
Есть Балх и сейчас. Расположившись в одноименной провинции Афганистана, столичное значение он уступил Мазари-Шарифу, напоминая себя прошлого, как дед - внука, а тень - человека.
Монголы пошли дальше, оставив на хозяйстве стаи голодных собак и шайки преступников. Пусть боятся. Ожидающих укуса, отвлеченные вопросы не занимают.
Не съели и ладно.
Подписывайтесь на канал! Продолжение ЗДЕСЬ