Глава 3
Продолжение читайте в: https://zen.yandex.ru/media/georgiu/ia-vstal-i-medlenno-podnialsia-na-barhan-u-koshary-u-stenki-koshary-ispuganno-jalis-i-skulili-volkodavy-60a1ebb268e89b2ef9a659dd
…Там в непроглядной дали мелькали зеленые фосфорические огоньки, напомнившие Алексею Петровичу огоньки плывущие над ночными таежными болотами которые в народе именовались «огни покойника». Люди говорили будто кикиморы болотные напускали эти завораживающие огни чтобы завлечь заплутавших путников и утянуть в свою гиблую трясину. В эти россказни Светлов прошедший страшную войну и повидавший многое, по большому счету не верил, но иногда…Что-то закрадывалось в сердце убеждая его в том, что помимо реальности существует что-то такое, о чем мы можем только догадываться…
-Неужели он снова вернулся – произнес Исаман Кузембаев тревожно посмотрев на Алексея Петровича, - столько лет прошло…Не думал я что он вновь вернется в эти края.
-Кто это «он»? Иса, не говори загадками.
-Э-хе-хе-х-х…- вздохнул чабан почесав бритый затылок. Алмаз заскулил глядя на хозяина, словно догадываясь о том какая тайна терзает его. Кузембаев вошел в юрту, и за ним последовал Светлов. Алмаз остался у входа, глухо рыча в темноту.
-Ну? Давай сержант Кузембаев, докладывай, про кого недоговариваешь – улыбнулся Алексей Петрович, опускаясь на мягкие матрацы, - не тяни кота за хвост. Ты на фронте об этом ничего не рассказывал.
Кузембаев не спеша налил себе горячего чаю, смакуя отхлебнул из пиалы горячего напитка, и задумчиво произнес:
-Да была история. До войны это было, я тогда еще мальчишкой десятилетнем отцу и деду помогал овечьи отары пасти. Все это произошло здесь в Кызылкумах, только наше стойбище отсюда примерно в пятидесяти километрах находилось, у старого колодца «Волчья яма»…
Чабан пристроил под бок большой тюфяк и начал свой рассказ…
…Порывы суховея нещадно гнали по барханам колючие шары вечно куда-то спешащего растения «перекати поле», сгоняя с излюбленных мест надменных ящериц блаженно жмуривших изумрудные глаза. В Кызылкумах царила середина августа. Казалось, что в этой адской жаре барханы вот-вот спекутся в жидкую стеклянную массу и потекут прозрачной лавой по низинам, сжигая все на своем пути. В этот пышущий жаром день я вместе с отцом, чабаном Ерболом Кузембаевым возвращался на коне Кауром из дальнего аула домой, в наше стойбище. Я удобно примостившись за спиной отца, дремал под монотонную мелодию ветра. Купив в лавке всего самого необходимого для кочевых жителей пустыни: соли, сахара, керосина, пороху, да еще кое-чего по хозяйству, мы возвращались, изрядно нагрузив трудягу коня. Долгое путешествие подходило к концу. Отец мой был коренастым, плотным мужчиной средних лет, с обветренным лицом степняка. По привычке, слегка постукивая рукоятью плетки по боку Каурого, он ритмично покачивался в седле, напевая что-то от скуки. Заунывный гул ветра и жара окончательно сморили его, и он, последовав моему примеру, погрузился в сонное состояние.
Но вот что-то неожиданно разбудило нас. Этот звук был похож на резкий скрежет. Далеко позади, за барханами показалась лошадь с седоком. Я дотронулся до спины отца, и тот, обернувшись назад, кивнул головой. Отец был отменным охотником, обладающим острым зрением, так что без особого труда разглядел в дали наездника. Это был Алибек – чабан-одиночка. Он, как и другие кочевые чабаны, пас овец в разных концах Кызылкумов, часто менял стойбища, предпочитая сторониться людей. Человек он был желчный, угрюмый, с темным, неясным прошлым. Аксакалы Кызылкумов не знали ни его предков, ни родителей, не имели понятия даже откуда он родом и как появился в пустыне. У него не было ни семьи, ни родных и жил он отшельником. Ходили среди людей толки, будто Алибек умеет общаться с волками. Вездесущие мальчишки уверяли, что не раз видели, как он, сидя на корточках перед серым хищником, что-то бормочет себе под нос, морщит лоб, скалит зубы. Волк застыл, как завороженный, не смея сдвинуться с места. Словно повинуется воле странного человека. Однако мой отец считал все это пустыми слухами, хотя и понимал – встреча с угрюмым чабаном не сулит ему ничего хорошего. Однажды они не на шутку сцепились. Отшельник бросил ему в лицо напраслину: он обвинил его в краже пяти овец. Отца с самого детства жившего честным трудом, такое оскорбление страшно возмутило, и он в ярости кинулся на обидчика. Их едва разняли другие чабаны, хотя, будь они одни, Ерболу скорее всего не поздоровилось бы. Алибек был здоровенным детиной, чем-то смахивающим на медведя, и всякий раз, когда влезал на седло, его лошадь слегка приседала, с трудом выдерживая огромное тело хозяина.
– Папа, Алибек, догоняет нас, – обеспокоенно произнес я.
Фырканье лошади Алибека раздалось совсем близко.
Отец придержал Каурого и, остановившись, развернул коня.
Отшельник был уже рядом. Малахай из лисьего меха несмотря на жару был надвинут на самые глаза. Большое, заросшее многодневной щетиной лицо словно вырублено из узловатого пня. Рот Алибека скривился в недоброй усмешке, обнажив ряд крупных, ровных зубов. Его лошадь нервно переступала ногами, кося глазом на седока. Она как будто боялась его, и было заметно, как мелкая дрожь время от времени сотрясает ее холку.
– Ну что, Ербол, как поживаешь? Жив-здоров? Овец, что украл у меня, а отдавать не собираешься? Или уже шурпу сварил из моих овечек? А?
Алибек злобно смотрел из-под малахая.
Кровь жарко бросилась в лицо отцу.
– Послушай, Алибек, мы все под одним богом ходим. Пусть он накажет вора, а ты обвинять бездоказательно не смей! Слышишь? Не смей! Я при ребенке выяснять отношения не буду, но как приедем в аул, разберемся раз и навсегда! Как мужчины разберемся! Понятно?
Отец дернул поводья, дав понять, что разговор окончен. Каурый не сдвинулся с места.
Алибек откинул голову назад так, что сдвинулся малахай обнажив большую голову, покрытую густыми короткими волосами, больше похожими на коричневый мех. Раздался хриплый смех, словно из огромной бочки.
– Папа, я боюсь, давай уедем отсюда, – испуганно прошептал я. Мне стало страшно, и я чуть было не расплакался. Но копыта нашего Каурого словно вросли в песок. И сколько ни дергал поводья отец, как ни хлестал его плетью – конь не сдвинулся с места. Натешившись вдоволь, Алибек вдруг резко оборвал свой смех.
– Ладно, правда твоя, – в ауле разберемся. Но помни, Ербол - дорого встанут тебе краденые барашки. Доо-ро-г-о!
– Не угрожай, слышишь! Я тебя не боюсь…
– А я не угрожаю. Я говорю, что будет. Ладно, езжай.
Отшельник что-то невнятно пробормотал, и Каурый резко двинулся с места. Конь спешно, словно уходя от погони, стал набирать ход, увязая в песке, а я, обернувшись, глядел на оставшегося Алибека. Мне показалось, что он подмигнул, криво оскалившись. Я не выдержал и заплакал.
– Не бойся, сынок, дурной он человек, беспутный, – произнес задумчиво отец – я же рядом с тобой. Скоро уже дома будем.
Но в моем сердце вдруг проснулось предчувствие надвигающейся беды. Что-то страшное уже шло за нами следом.
Ближе к сумеркам мы добрались до дома – большой юрты, покрытой светлой кошмой. Мама – Ойгуль - стройная красивая женщина, с черными, как степная ночь волосами, звеня серебряными украшениями, обняла и расцеловала меня, расспросила отца о том о сем, подала ему воды умыться, а потом пошла разгружать Каурого. О том, что произошло в пути, отец велел мне не рассказывать. Из юрты вышел седобородый дед Мохамбет держа за руку моего маленького братишку Максуда.
– Эй, Ербол, сынок, что-то вы припозднились. Мы уже волноваться начали. Все ли хорошо, слава Всевышнему?
– Э, отец, намаялись мы за день, пока все что нужно достали в лавке, – ответил отец, подавая аксакалу пиалу чая. Но привезли все, что нужно. Конфет еще вдобавок там разных прикупили, сахару килограммов десять взяли.
– А пороху для патронов, как я просил, не забыли?
– Взяли все, как заказывали отец...
– Ну, добро, добро.
Дед подмигнул мне, хитро улыбнувшись:
– А ты, внучек, как, утомился небось? А?
– Да так, дедушка есть немного. Только вот…
– Исаман! – одернул меня отец. – Мы же договорились. Иди лучше собак покорми.
– Да кормлены уже ведь…
– Иди, кому говорю. Давай не ленись, сходи, посмотри, как они там.
Я нехотя встал, выудив из казана несколько крупных костей для наших волкодавов – Барса и Зурумы. Собаки у чабанов, как и лошади, – члены семьи, без них в пастушьем деле никак. Они и защитники от дикого зверья, и помощники в деле. Так что чабан может сам и не поест, но собак непременно накормит. Тем временем, покормив собак, я задумчиво уставился на полную луну, ярко светившую над пустыней. Жутковато. Сегодня, получается, – ночь волка. Ну, сегодня серые хищники отведут душу! Будут выть на луну, протяжно и долго, словно причитать и жаловаться круглому божеству на свою тягостную жизнь. Тревожно на душе. Никак не забыть угрозы злого чабана, будь он неладен! За что он так с отцом? Я поставив перед псами ведро воды, еще раз взглянул на луну.
– Сынок, иди ужинать, – позвала мать.
Я вошел в юрту, плотно прикрыв за собой деревянные дверцы. Домашние при желтоватом свете керосиновой лампы уже сидели за вечерним дастарханом. Наваристая шурпа, лепешки, испеченные в золе, и жареная баранина источали дивный аромат.
–Эй, Исаман, ты чего такой грустный? С собаками что ли повздорил? – улыбаясь в усы, спросил дед – или волков испугался?
При этих словах братишка Максуд рассмеялся и откинулся на подушки с бараньим ребрышком в руке.
– Садись, мой хороший, поешь, – ласково пригласила мать, и я, обиженно сев рядом, принялся за еду.
– Исаман, а что если ты…
Дедушка Мохамбет не успел договорить, как снаружи юрты раздался жуткий рев, сменившийся хриплым рычанием. Отец вскочил на ноги, а старик потянулся за ружьем, висящим на стене. Мать вскрикнула, прижимая в себе меня и братишку. Вновь раздался рев, сильнее и страшнее первого, словно тысячи демонов вырвались из адского подземелья. Рев перешел в шепот, похожий на заклинание на неизвестном языке.
– Что это? – воскликнул отец, глядя на деда.
– Шайтан какой-то, – пробормотал дедушка Мохамбет вкладывая в ствол патроны - наваждение дьявола!
Завыли и жалобно заскулили волкодавы, которым волки были нипочем. Собаки боялись!
Старик, оттолкнув в сторону отца и пнув ногой створки дверей, шагнул в темноту.
Отец бросился было за ним, как вдруг дверки с силой захлопнулись и отбросили в дальний конец юрты. Мать, причитая, кинулась к мужу, а а мы забрались под матрацы. Вновь раздался рев, и страшно закричал дедушка. Грянул выстрел, потом еще один, потом все стихло. Дверцы юрты медленно со скрипом отворились…
Продолжение следует...
Георгий АСИН