От редактора:
Это заключительная часть документальной книги "Вира якорь!", автор которой - мой папа, Егоров Владимир Николаевич - штурман дальнего плавания, капитан-лейтенант запаса, в советское время ходивший на Кубу, в Индию, Африку, Сирию и многие другие страны, переживший такие приключения, по которым можно снимать блокбастеры, спасший за годы своей работы множество жизней и неоднократно спасавшийся сам.
Средиземное море. Часть 7
Расскажу ещё пару случаев из мира животных.
Мы часто подолгу стояли на якоре в 61-й точке в море Альборан. До сих пор помню, что для отдачи якоря мы выходили в точку с подходящими глубинами по двум радиолокационным расстояниям: до мыса Лос-Фрайлес — 11,9 мили, до мыса Килатес — 12,3 мили.
Осенью через Гибралтарский пролив и море Альборан из Европы в Северную Африку летят многочисленные стаи перелётных птиц самых разных видов. Однажды при сильном южном ветре большая стая филинов приземлилась на наш танкер перед рассветом. Видимо, при прокладке курса в Африку они не учли сильный встречный ветер и не успели до рассвета преодолеть оставшиеся 12 миль. А для них, думаю, это около часа лёта.
Сотни птиц облепили пароход, сидели во всех затемнённых углах на леерах, трубах систем, под всеми трапами. Отдохнули до захода солнца, в сумерках снялись и полетели к африканскому берегу. Но одного филина моряки поймали по моей просьбе и принесли мне. Небольшая, очень красивая птица, длиной вместе с хвостом сантиметров 30, с пушистыми ушками и огромными желтыми глазами. Я присвоил ему наименование по названию ближайших мысов на африканском берегу: Лос Фрайлес — де Килатес. А в быту звал его просто Филя.
Филя жил в моей каюте без клетки. Сначала ничего не ел. Мне пришлось для начала кусочек мелко нарезанного сырого мяса затолкнуть в него насильно. Он быстро распробовал и сам стал своим кривым клювиком тихонько брать с руки кусочки. Кормление происходило по ночам. Днём он спал. А ночью после вахты я заходил на камбуз, отрезал от свиной туши кусочек мяса, тут же мелко его резал и в ладони нёс в каюту Филе. Воду Филя совсем не пил.
Мы с ним подружились. Днём, если я был в каюте, Филя поднимал ушки и прищуренными глазками непрерывно следил за мной, сидя на спинке кресла. Голова постоянно повёрнута в мою сторону, туловище при этом неподвижно.
Я как-то решил подшутить над ним. Встал прямо перед Филей, потом начал тихонько двигаться вокруг кресла. Голова птицы синхронно поворачивалась за мной. Я сделал полную циркуляцию вокруг кресла — его голова тоже сделала полный оборот на 360 градусов. Туловище при этом оставалось неподвижно. Я пошёл на второй круг, голова продолжала вращаться за мной. И только когда угол поворота составил уже 420 градусов, Филя мгновенно крутанул голову на один оборот назад и снова уставился прямо на меня. Причем это было сделано настолько быстро, что я едва смог заметить это движение.
Однажды вечером я забыл закрыть иллюминатор и ушёл на вахту. Мы в это время шли куда-то, погода была штормовая. После вахты я, как обычно, зашёл в кормовую надстройку на камбуз, взял мясной паёк для Фили и пошел в свою каюту. В каюте включаю свет — Фили нету, а иллюминатор открыт. Подхожу к иллюминатору, чтобы закрыть его, и вижу Филю. Он сидит снаружи, вцепившись когтями в сливной бортик иллюминатора, перья развеваются ветром, круглыми от ужаса глазами смотрит в ночное штормовое море.
Я вышел на прогулочную палубу и подошёл к своему иллюминатору уже со стороны палубы. Мне стало жалко Филю: ветер свистит, темнота, брызги от волн проносятся мимо. Выбравшись через иллюминатор на свободу, он наверняка призадумался, стоит ли покидать уютную каюту с ежедневным мясным пайком. Я тихонько взял его в руки и отнёс обратно на родное кресло.
Так в очередной раз было подтверждена верность постулата Карла Маркса о том, что свобода — это осознанная необходимость.
Хорошая была птичка, спокойная. Я даже её голоса ни разу не слышал. Но был у неё один недостаток. Когда я был в каюте, она постоянно влюбленно и неотрывно смотрела на меня огромными жёлтыми глазами. Это раздражает. Я даже жене своей запрещаю постоянно следить за мной.
А когда ночью я засыпал после вахты, птичка бесшумно в темноте летала по каюте, зависая надо мной в воздухе. Шума не было, но поток воздуха от крыльев постоянно будил меня. Это действовало на нервы. Надо было что-то с этим делать.
И вскоре мне представился хороший случай избавиться от Фили.
К нашему борту пришвартовался БДК (большой десантный корабль) для бункеровки. Погода была хорошая. На палубе корабля морские пехотинцы отрабатывали приёмы рукопашного боя и развивались физически со штангой и на перекладине: делали силовые перевороты и вращения. При этом гордо поглядывали на меня — смотри, мол, как мы умеем.
Мне нужно было согласовать что-то по бункеровке с их стармехом.
Перешёл на палубу БДК. Проходя под перекладиной, чтобы ребята-морпехи не слишком задавались, как бы между прочим лениво запрыгнул на неё и сделал весь их силовой комплекс. Спрыгиваю на маты и спрашиваю: «А где тут у вас стармех?». После некоторой паузы один из морпехов показал направление пальцем: «В каюте. По трапу одна палуба вниз».
Стармехом оказался худой капитан-лейтенант, лет за тридцать. Поговорили о делах. Я между делом оглядел его каюту. Спартанская простота, всё железное, покрашено шаровой (серой) краской. Сам каплей выглядел усталым.
Поговорив о делах, перешли на общие темы: как служится, что нового на эскадре, когда в последний раз были дома.
Капитан-лейтенант без всякого вдохновения описывал мне боевые будни корабля. В родном Североморске были два месяца назад. После полугода в Средиземном море пришли в свою базу на севере. Стали на рейде Североморска, но их тут же, не дав ни одного дня отдыха, поставили на месяц на боевое дежурство. Месяц стояли на якоре в полной боевой, никого на берег не пускали. В стереотрубу, говорит, видел свой дом и светящиеся окошки квартиры, а увидеться с семьей не мог. Потом две недели отдыха у причала — и опять в море. Морпехов хоть меняют каждый заход, а команда на корабле не меняется. Вот так раньше служили военные моряки.
Я подумал, что и у нас на танкере служба не сахар, а тут вообще похоже на плавучую каторгу.
Каплей говорит: «Хоть бы кошка какая-нибудь была, а то одни военно-морские рожи вокруг. Говорить уже друг с другом перестали — не о чем».
Тут меня осенило, что можно безболезненно сплавить сюда Филю. «Кошка, — говорю, — такой службы не выдержит. Быстро сдохнет. А как ты к птичкам относишься?».
Капитан-лейтенат с радостью и благодарностью согласился принять пернатого в свою семью.
Я вернулся на «Красноводск», взял картонную коробку, наделал в ней дырок для воздуха. Взял Филю с его штатного места на спинке кресла: «Извини, я принял решение, нам надо расстаться», — и запихнул его в коробку. На коробке написал полное имя Фили и координаты, где его поймали.
В каюте стармеха на БДК уже был накрыт стол по этому случаю. За столом сидели ещё два офицера. Им интересно было поговорить с новым человеком.
Я объяснил офицерам почему я расстаюсь с филином — летает по ночам. Капитан-лейтенант сурово пообещал: «У меня не полетаешь! Тут тебе не авианосец». И нажал кнопку вызова вестового.
Пришел молчаливый матрос. Капитан-лейтенант ему: «Тут такое дело. Появилась птичка. Нужна клетка». Матрос даже не удивился. Как будто мастерил клетки каждый день: «Размер птички?». Каплей показал ему птицу в ящике, матрос кивнул: «Сейчас!» — и вышел из каюты.
Офицеры стали разливать водку в стаканы. Я заметил, что не пью. Это произвело на моряков гнетущее впечатление, они растерянно переглянулись. Каплей протянул разочаровано: «Ну как же так?.. Не обмоем — птица летать не сможет. О! А сухого вина?» — «Ну, сухое можно!».
Буквально в течение часа, пока мы говорили о любви к пернатым, тот же молчаливый матрос смастерил и принёс готовую изящно сработанную клетку из деревянных брусочков и нержавеющей проволоки. Прямо произведение искусства.
Я похвалил матросов: «Ничего себе! Такая шикарная клетка за какой-то час».
Офицеры, видимо, гордились своими матросами: «Эти ребята всё могут. Объяснять им не надо».
Капитан-лейтенант горячо поблагодарил меня за птицу. Настроение у него заметно улучшилось, ностальгии как не бывало. «Одному в каюте так одиноко бывает! А с птичкой — это сосем другое дело!». Правильно некоторые говорят, что моряки как дети.
Своему матросу Ивану Романовичу я сказал, что Филя теперь продолжит службу на БДК. И вообще, это ночная птица, а мне надо спать после вахты. Для моряка самое главное — регулярное питание и полноценный отдых. Ваня согласно кивнул. Но через несколько дней принёс мне новую птичку — сойку, пойманную ночью на палубе. Она тоже неосторожно присела отдохнуть.
Эта птица была полной противоположностью Филе. По ночам спала. Днём постоянно скандалила, кричала нечеловеческим голосом, клевалась, если я пытался её погладить. Когда входил в каюту с кусочками мяса в кулаке, набрасывалась с криком на меня и пыталась на лету вырвать у меня из руки мясо. За всё это я назвал её Черчилем.
Иллюминатор в хорошую погоду в каюте был обычно открыт, но Черчиль не пытался улететь, пока не было видно берегов. В каюте всё-таки лучше, чем в открытом море.
Но когда мы пришли в Туапсе, он увидел зелёные Кавказские горы и со страшным криком вынырнул в иллюминатор. Черчиль полетел к берегу, даже не попрощался. Похоже, он решил, что морская служба не для него. А горы Кавказа ничуть не хуже холмов Африки.