Производственная драма — уникальное изобретение советской культуры, падлой буду. В микрокосмосе заводов, колхозов, научных институтов разворачивались драмы и поединки; сталкивались амбиции, обязанности и интересы. Без остросюжетных коммерческих уловок раскрывались тонкие оттенки человеческих взаимоотношений, что и поныне представляет интерес для понимания, как устроено любое общество, по каким законам существует и работает.
В середине семидесятых, когда мирная промышленность затрещала по швам, советская власть забросила в кино десант волевых парторгов. Все они были призваны выявлять шпионов, вредителей и диверсантов расхлябанность, застой, халатность, а позднее и саботаж перестройки. Партия была верна инфантильной легенде, что общее пробуждение идейной сознательности должно произойти от лица героических одиночек. (На практике это, увы, означало, что вместо отлаженной системы страна по-прежнему зависит от локальных прорывов.)
В перестройку этот жанр вытеснен крикливыми криминально-эротическими поделками и заклеймен скучным, искусственным порождением государственного заказа. Сегодня же, когда многие из прошлых кинохитов кажутся пустой, грязной, наивной чепухой, можно по-новому взглянуть на жанр производственной драмы и найти в нем рациональное зерно для ума и души.
Классика позднего соцреализма, отразившая процесс смены партийных поколений: от туповатых брежневских бонзов к продвинутым молодым технологам. За восемь лет Владимир Конкин сделал «головокружительную» кинокарьеру от муровца, сыгравшего в прятки с заточкой Горбатого, до колхозного агронома, жертвы партийной опалы. В былые времена сунулся бы он со своей жалобой… но на дворе стояла перестройка, и секретарь обкома в роли Тихонова решает разобраться по существу, а не издевательски. А то мало ли что… Времена смутные, можно прослыть за отстающего. Пришлось ему окунуться в застарелую муть нерешенных сельских проблем — хронических сбоях партийной координации, планового рабства, расточительства природных ресурсов под отчетный аврал и т. д.
В разгар перестройки на «Ленфильме» было снято несколько интересных провидческих, хотя и малоизвестных фильмов в духе мистического реализма. «Торможение в небесах», «Невозвращенец», «Без мундира»… Последний в традициях платоновского «Котлована» изображает символическую агонию советского проекта посредством рассказа об очередном производственном надрыве. Главный герой, в котором недвусмысленно угадывается Горбачев, в преддверии символического увольнения на историческую пенсию, трепыхается в попытках удержать всесоюзный состав на путях социалистического развития. И когда наконец состав трогается, происходит технический сбой… За бортом оказываются азиаты в образе национальных республик и деятели культуры.
Фильм явно косит под классического «Председателя»: Лауцявичюс и внешне похож на молодого Ульянова, и напорист под стать, только на сей раз действие разворачивается в период перестроечных реформ. Типичный для тех лет фильм, как и сходная по во многом «Апелляция» Гурьянова, видимо, не имел большой прокатной судьбы, но тем не менее получился очень глубоким и страшным. Речь идет о трагическом и неизлечимом перерождении революционной одержимости в карьеризм, приспособленчество и самодовольство. Об уничтожении вековой связи между людьми и почвой и замене этого бездушной и формальной плановой системой. О перестраховке старых догматиков, поднаторевших в интригах, подсиживаниях коллег, но ненавидящих свои прямые обязанности. О ханжеском лицемерии партийных борцов за нравственность в чужих личных делах, но не обращающих внимания на безнравственную эксклуатацию природы. Наконец, это фильм просто о смене поколений, об обществе, уставшем жить в вялом ритме капельницы полуживого начальника. Вся картина — сплошной приговор советской власти. Кто не понял тогда, хуже им, а не фильму.
Очередной почти забытый фильм, который затерялся среди пестрых юбок маленьких Вер, интердевочек и ментовских дочек Аварий. Он предвещает расцвет «Ленфильма» в конце восьмидесятых постановкой глубоких социальных вопросов, разоблачая миф о пресловутой советской общности, коллективной нравственности. Веселая, хотя и не слишком дружеская компания работников типографии каждый год ездит по грибы. Во время прогулки по лесу пропала старушка. Тут-то и выяснилось, веселость прикрывает черствость, а озлобленность — потребительский эгоизм, личные и бытовые тяготы и равнодушие к работе.
При советской власти на сельское хозяйство смотрели как на ссылку. Туда бросали безнадежные, проштрафившиеся кадры, так как сделать там было что-то невозможно. Фильм показывает очередную грань сельской катастрофы — отмирание деревень в бессмысленной гонке за городским престижем, разгром деревни городом. С другой стороны, колбасные рейды деревни по городам стали несмываемым позором советской власти и доказательством ее неспособности решить многочисленные трудности в колхозах. Более того, быть может, впервые в советском кино высказываются осторожные сомнения в целесообразности всеобщей грамотности и особенно высшего образования, превратившегося просто в классовую отличительную черту. А начинается фильм вполне безобидно: принципиальный и честный директор сельской школы, увлеченный интересами своего учреждения, неожиданно становится директором колхоза и узрел проблему, что называется, во всю ширь и глубину.
Постановщику Соломону Шустеру, снявшему хорошую производственную драму «День приема по личным вопросам», не повезло, что он взялся за экранизацию нашумевшего романа Бека «Новое назначение» так поздно. У него множество достоинств: вдумчивый, довольно сложный фильм германовского типа, состоящий из трудноуловимых оттенков, полунамеков. Главное — прекрасные стихи и музыка. Честная попытка разобраться с душами сталинских министров без выписывания приговоров задним умом в пылу обличительной социальной конъюнктуры. Все это не соответствовало градусу общественных настроений, и фильм прошел незамеченно. А жаль… ведь играют там Любшин и Русланова, которые плохо играть не могут. Шустер мудро обошел перестроечный крен в очернительство Сталина и тридцатых; по крайней мере не выпячивает и не ретуширует факт репрессий, а показывает его в ряду условий, сформировавших (или искалечивших — смотря как посмотреть) характер производственной гвардии.
Каким-то чудом молодому, хотя и многообещающему режиссеру Бортко удалось собрать в свой дебютный фильм бомонд советского кино. Тут вам и Ефремов, и Мирошниченко, и Романов, и Лебедев… Все эти актеры представляют в основном комиссию по расследованию аварии не просто на заводе, каком-то рядовом предприятии, а на атомной электростанции — гордости советской инженерии. Зайцев, главный инженер АЭС, по старой советской закалке занимает круговую оборону и воспринимает комиссию как карательный отряд. Самое удивительное в фильме даже не то, что подобная авария случилась через семь лет на Чернобыльской АЭС, а то, что она случилась в сходных обстоятельствах: конструктивные дефекты в сочетании с экспериментальными возгонками оборудования затруднили выявление однозначного виновника, по крайней мере одного единственного.
Бодрый черненковец навел шороху на автокомбинате, встряхнув местное болото и полудохлых патриархов. В репертуаре партийные хиты восемьдесят четвертого года: «Больше инициативы!», «Главное — дисциплина!», «Надо повышать материальную заинтересованность!»… Во всей красе — советское упование на героические усилия одиночек вместо отлаженной системы. Создатели фильма обошли острый вопрос: как ломать привычку, косность, лень при хроническом дефиците, сбоях снабжения и плановом ярме.
По мне, так перестроечный «Ленфильм» на голову был выше тогдашнего «Мосфильма». Заметная волна талантливых, своеобразных, мистических, провидческих фильмов Светозарова, Снежкина, Бортко, Рогожкина, Аристова… Не стал исключением и лучший, на мой взгляд, фильм-притча Виктора Бутурлина «Садовник» о таинственной привязанности бесприютного человека к яблоневому саду, через который сквозит критика казенной бесхозяйственности, деревенского упадка, обездушивание крестьянского труда.
«Человеку со свалки» ходу нет в телепрограммы, где из года в год кочует один и тот же кинонабор. А зря… Симпатичный, душевный четырехсерийный телефильм о простых и вечных житейских проблемах занимателен и символичен, так как снят аккурат в центре разлома эпох. Состоит из двух частей. Первая описывает перипетии опустившегося люмпена, вторая неожиданно вырастает в производственную драму с весьма скептической оценкой морального и политического итога перестройки.