Осенью да еще, пожалуй, весной часто приходят в голову разные мудреные мысли. Наверное, оттого, что вдруг замечаешь, как мудрено устроено все вокруг тебя — природа и вообще жизнь.
Зимой и летом природа долго стоит на месте, и ты к ней просто перестаешь приглядываться. А весной и осенью она все время в движении, как секундная стрелка на часах, — вот снег почернел, вот ручьи побежали, вот рыжая завалинка задымилась под солнцем... Осенью же у тебя на глазах липа пожелтеет, лист полетит, иней ляжет... Все время что-то происходит, и ты, само собой, не можешь об этом не думать. И получается, что все это происходит как бы и с тобой самим.
Мудрено!
Студентами мы осенью ездили в колхоз на картошку. Как-то раз доверили мне там лошадь — отвозить накопанное с поля в хранилище. Утром я шел на конный двор и собственноручно запрягал своего гнедого. На телеге у меня был прилажен высокий ящик. Ребята в поле нагружали его картошкой, и я пускался в путь.
Тут начиналась моя главная работа.
Надо было ехать так, чтобы не перевернуться на повороте, не налететь колесом на пень, не задеть едущего навстречу, а в то же время ехать надо было побыстрее, чтобы за день вывезти с поля все, что накопают.
Поначалу у меня это не больно выходило, хоть я все время и дергал за вожжи то вправо, то влево. Я и на повороте опрокидывался, и на пень налетал, и за встречных зацеплялся. На одни расцепления да объяснения с пострадавшими полдня уходило.
Но потом один из пострадавших подсказал мне выход.
— Ты попусту коня не нервируй, — сказал он. — Конь-то хоть и без очков, а дорогу лучше тебя видит. А то ты нам все пни посбиваешь.
Не стал я обижаться на «очки», ослабил вожжи и первый раз добрался до хранилища без приключений. С тех пор так и ездил.
Еду, песенку насвистываю, ногами болтаю, по сторонам гляжу. А гнедой сам себе выбирает, куда ступить, где повернуть и как пень объехать.
Хорошая работа!
Осень стоит сухая, ясная. Земля в такую погоду кажется шире. А запрокинешь кверху голову — и почувствуешь вдруг, что едешь ты, один-одинешенек, на самом дне голубого неба...
И вот, видать от таких непривычных переживаний, пошли у меня в голове чудные мысли.
Вдоль дороги березы. Гляжу я на одну, и начинает мне казаться, что береза эта каким-то своим особенным поворотом ствола и расположением ветвей обозначает не что иное, как... обиду. Не потому, что эта береза похожа на кого-то обиженного — береза как береза. Дело тоньше. Дело в том, как переплелись вон те ее ветки, как та ветка изогнулась, а та вытянулась. Есть в этом какой-то ритм, музыка, которая выражает именно обиду. Нужно только так глядеть, так настроиться — ничего не выдумывать, а просто слушать — и услышишь.
Стал я так же смотреть на другие березы. Одна, показалось мне, выражала радость, другая — гнев, третья — покой.
Скоро я так натренировался, что на какую березу не погляжу — она для меня как-нибудь да зазвучит.
В то время я еще ничего не слыхал о литовском художнике и композиторе Микалоюсе Чюрленисе, который, оказывается, давно знал, что краски звучат, а мелодия имеет цвет и очертания. И, конечно, я не видел его картин, которые можно слушать, как музыку...
Я думал, что первый такое открыл. И поэтому я скоро совсем загордился своей наблюдательностью.
Но однажды я ехал с поля не один, а со своим товарищем, по фамилии Петров, и все рассказал ему о березах. Он выслушал меня без интереса и потом даже почему-то рассердился:
— Придумываешь ты всякую чепуху!
«Эх, Петров, Петров! — сказал я про себя. — Скучный ты, видать, и не чуткий к красоте человек!»
А вечером после ужина лежали мы с ребятами на сеновале и перед сном вспоминали разные смешные истории.
— Где это, интересно, Петров? — спросил наш староста Володька.
— Он там, на лавочке сидит, — ответил кто-то.
— Ну, пусть сидит, — сказал Володька.
— А чего это он там сидит? — подивился я. — Неужто природой любуется?
— Природой он вряд ли любуется, — ответил Володька. — Он, наверное, переживает. Он перед отъездом сюда с Люськой поссорился.
Люська была веселая красивая девчонка, с которой наш Петров дружил. А теперь они, оказывается, поссорились, и он переживает.
«Вот так штука!» — подумал я.
Ведь я его каждый день по десять раз встречал, сегодня ехал с ним вместе, разговаривал, а ни о чем таком не догадался. Человек как человек — брови насуплены, на подбородке ямка, руки в царапинах, а на ногах сапоги.
Человек как человек. А на самом деле он, оказывается, переживает что-то чрезвычайное...
«Вот так штука!» — подумал я.
Рассказ Бориса Гашева из сборника "Молодой человек. Вып.5" (Пермь,1966).