Как авиатор, на авиацию полагаться не стал. Решил поехать на поезде. Надёжней, да и рассчитать время проще. Заодно решил посмотреть на страну через окно вагона. Из дома до железнодорожной станции, а это 150 километров, меня довёз родственник на своей легковушке. Отец поехал с нами. Проводы получились мужественными.
Как я доехал из Миллерово до Москвы, сейчас я уже не помню. И в Москве у меня времени не было. Все было рассчитано так, чтобы не ночевать на вокзале, а сразу уехать. Это мне удалось. Хотя, по тем временам дефицита, это было везение. Поэтому выехал я из дома с запасом времени на случай отсутствия билетов в столице. Кстати, услугу по приобретению билета без очереди и гарантировано, мне сразу предложил таксист, который довез меня до вокзала. Это был их тогдашний бизнес. И я впоследствии иногда пользовался этой возможностью при наличии лишних денег в кармане или большом нежелании терять время в очередях. Я никогда не любил стоять в очередях и всячески уклонялся от походов в магазины. Но в советское время избежать очередей было практически невозможно. Советский магазин и очередь — синонимы.
Поезд назывался «Россия» и шел из Москвы до Владивостока. На нем мне и предстояло пересечь страну с запада на восток, правда, только до Хабаровска. Там, в штабе округа я и должен был окончательно получить направление в часть. Поезд был фирменный, вагоны были красного цвета, и это сразу его выделяло из общей зеленой массы на перроне. Сравнительно чистый и уютный купейный вагон, пахнул свежими занавесками и бельем. Повесив шинель и забросив на полку чемодан, я сел у окна и размечтался о хорошей компании на дорогу. А о каких попутчиках может мечтать молодой неженатый лейтенант, которого ожидает целая неделя пути в вагоне? О попутчицах.
Увы, но это были попутчики. Трое мужчин заполнили собой купе, шумно раскладывая сумки, чемоданы, авоськи, мешки. Двоим дядькам было под пятьдесят, а парню – около тридцати лет. Быстро перезнакомились и выяснили, кому и сколько ехать. Мне предстояло коротать с ними трое суток времени. Но, с другой стороны, у сугубо мужской компании есть свои преимущества. Упрощается общение, исключаются неловкости при переодевании перед сном и т.д. и т.п. Мужское купе быстро превращается в охотничье-рыбацкий бивак. С соответствующими темами разговоров и солеными шутками-прибаутками. Фирменный порядок в вагоне быстро перетекает в походный, в отдельные моменты начинаешь ощущать нехватку небольшого костёрчика.
После того как Москва осталась позади, проводник прошел с проверкой и собрал билеты. Наступило время более плотного знакомства. Народ быстро выяснил у меня цель поездки и сразу потерял интерес к зеленому лейтенанту. Я и не претендовал на внимание, не такой я человек. Устроившись на верхней полке, разглядывая бегущие за окном леса и поля в осеннем убранстве, я слушал разговоры взрослых мужиков.
Один был пролетарий с опухшими глазами, явно от перепоя. Впрочем, из его слов следовало, что это аллергическая реакция у него на ворошиловградский воздух. Он возвращался с Украины, где разведывал возможность вернуться на свою малую родину из Сибири. Но климат родины его почему-то не узнал, глаза у него заплыли, и он срочно отбыл домой. Молодой парень ехал домой от тещи, где оставил на длительную побывку жену с ребенком. Он работал на каком-то уральском заводе. В его поведении сквозило явное предвкушение радости от предстоящего холостяцкого бытия. Впрочем, он не афишировал своих жизненных планов на этот нечаянный период мужской свободы.
Третий мужичок был типичный хохол. Я к этому типу людей присмотрелся за четыре года учебы в летном училище, которое имело много учебных аэродромов по Украине. Наши лагеря, в которых нашей роте повезло летать, располагались в провинциальных городках или даже селах. И, конечно, мы общались с населением. Впрочем, украинцев было много и среди курсантов. Мой нижний сосед был сытеньким, кругленьким, с небольшой лысиной и усами. Он просто излучал какое-то самодовольство и добрячество. Цель его поездки – посещение дочери, которая получила после института распределение за Урал. Конечно, он вез дочери всякой всячины из харча, который выращивал у себя на подворье и в саду-огороде на селе. Несомненно, на ужин он вытащил из сумки в числе прочего и сало, без которого настоящий хохол никогда не будет сыт.
Да, после продолжительных негромких и доверительных разговоров наступило время ужина. Наш сельский украинец выложил на стол домашний хлеб, соленья, яйца, картошку, сало, несколько видов мяса и радушно начал всех потчевать. К нему быстро присоединился парень, добавив на стол городской колбасы и сыра. Пролетарий явно ехал без припасов и пытался отказаться от застолья, но сопротивлялся ровно столько, сколько требовали приличия. Я не стал спускаться с полки, потому что успел уже сходить проверить меню вагона-ресторана. Тем более, что увидел, как парень извлекает из сумки трех литровую банку с беловатой жидкостью.
-Теща специально для меня гнала, - горделиво водрузил попутчик на стол банку.
По купе моментально распространился плотный сивушный запах. Такую самогонку я видел только в кино. В наших казачьих краях ее гнали из сахара, чистой, как слеза. Да и запах старались отбить, все-таки это запрещенное спиртное надо было маскировать.
Неизвестно откуда на столике появились стаканы по количеству пассажиров. На немой вопрос парня ко мне я решительно замотал головой, будто бы непьющий, чем вполне удовлетворил компанию и один стакан исчез. А пролетарий, глядя сверху с полки на банку повлажневшими глазами, как-то жалко сказал:
- Ребята, мне лучше не наливайте…
Такой отказ был безапелляционно проигнорирован, хотя, как мне показалось, можно было и учесть нездоровый вид попутчика. Но, как известно, у нашего народа есть стойкое предубеждение, что соображать надо на троих, да и советское хлебосольство не могло пережить, чтобы человек присутствовал за столом, но не участвовал в застолье. Короче говоря, мои попутчики выпили за знакомство, крякнули, занюхали-закусили, степенно похвалили тещину самогонку. Позавидовали парню, которому досталась такая золотая теща.
Хозяин белесой жидкости зарделся от гордости и быстренько налил еще по одной, не забыв присовокупить, мол, между первой и второй перерывчик небольшой. Известное дело, наш народ придумал неисчислимое количество прибауток к каждой очередной налитой рюмке, стимулирующих ее скорейшее опорожнение, превращающих банальное питие спиртного в почетную и неотвратимую повинность. Вроде советской всеобщей воинской обязанности, которая была и почетной и всеобщей.
Пожалуй, стоит кому-нибудь заняться этим застольным фольклором, чтобы систематизировать все поводы для того, чтобы дербалызнуть очередную рюмашку со спиртным. Наверняка получится том не меньше, чем у В.В.Даля его Толковый словарь.
После второго стакана начались разговоры про жизнь. Семейную, садово-огородную, производственную, партийно-политическую. Хвалились личными и коллективными достижениями, ругали начальство и проклятых капиталистов, которые не дают стране мирно жить. Конечно, не забыли про «Бог любит троицу» и уже после третьей стопки темп выпивки замедлился (не гони лошадей - дорога-то дальняя), а беседа потекла плавнее и откровеннее. Убаюканный тихим и размеренным разговором своих попутчиков, утомленный дорожными волнениями-впечатлениями, я заснул крепким сном молодого организма.
Проснулся среди ночи от шума в купе. Внизу шла потасовка между пролетарием и крестьянином над столиком, заваленным остатками еды. Молодой парень ужом вился в кольце их мозолистой хватки, пытаясь оторвать драчунов друг от друга, и увещевая их одновременно. Ой, как я не люблю быть участником таких ситуаций! Теперь-то до меня дошел тайный смысл просьбы пролетария об исключения его из состава питоков. Зря-зря, собутыльники проигнорировали его отказ от выпивки. Я счел благоразумным не вмешиваться в эту кутерьму и наблюдал за ней с высоты второй полки. До меня очень скоро дошло, что я свидетель классовой стычки между «недобитым кулаком» и «лентяем-люмпеном». Вскоре на шум появился проводник, который успешно прекратил классовую борьбу при помощи угрозы сдать милиции нарушителей вагонного спокойствия на ближайшей станции. Уложив бузотеров на спальные места, хозяин вагона удовлетворенно удалился к себе, по пути успокаивая, взбудораженную шумом, пассажирскую общественность.
Поспать мне уже не дали. Перебранка периодически возобновлялась в темноте, классовые противоречия, разогретые сивухой, требовали своего, хотя бы словесного, разрешения в отдельно взятом купе. Это была сильная иллюстрация брежневской новой общности под названием «советский народ».
На завтрак в вагон-ресторан я шел с больной головой. Отсутствовал я больше часа, а когда вернулся в вагон и заглянул в свое купе, то обнаружил своих попутчиков за накрытым столиком. Они пили «мировую». Пришлось ретироваться в коридор и заняться просмотром пролетающих за окном окрестностей. Это для меня было гораздо любопытней пьяных разговоров в тесном купе, пропитанном плотным самогонным перегаром.
Я, степной человек, всматривался в новую для меня местность с горами и добротными лесами, пытаясь угадать чем живут здесь люди. Проносились мимо небольшие станции, где скорый поезд никогда не останавливался. Я на ходу норовил что-то высмотреть особенное в облике людей, построек, афиш. Иногда мне удавалось увидеть во дворах знакомые предметы, вроде подвесных авиационных баков на душах и парашютов на копнах сена. Тогда я понимал, что где-то рядом есть военный аэродром, и жизнь этого местечка прочно связана с существованием этого крупного военного объекта.
От созерцания окрестностей меня отвлек шум из моего купе. Пролетарий снова дошел до нужной кондиции и полез в драку на крестьянина. Опять не обошлось без увещеваний проводника вагона вперемешку с угрозами сдать милиции. Постепенно всё устаканилось, но идти в купе не хотелось, и я коротал время в коридоре у окна, отлучаясь из вагона только в ресторан, да выходя на перрон во время редких остановок. Дорога начинала мне надоедать. А ночевать предстояло в душном и тесном купе с пьяными попутчиками. Перспектива не самая интересная и я торчал в проходе на откидном стуле до полусонного состояния. Еще одна веселенькая ночка.