Как же проходила жизнь в Перми эпохи отцов и дедов наших, тяготились ли они бессодержательностью и убогостью своей жизни или же смирились с ней и не желали ничего лучшего. Произведения Решетникова и на эти вопросы дают обстоятельные ответы.
«В Перми все довольны своей жизнью, - пишет он в очерке «На палубе», - а что скучно - говорят редкие здешние люди».
А вот фон, на котором обывательская жизнь пермяков вырисовывала свои несложные узоры: «у ореховцев (т. е. пермяков), - свидетельствует автор в том же очерке, - существуют две страсти: у мужчин водка, у женщин - мелкие кедровые орехи, а так как мужчины и женщины друг с другом связаны узами брака или любовными делами, то трезвые мужчины забавляются, между прочим, орешками, а женщины, глядя на пьяных мужей, напиваются и сами. Проще: орехи и водка главные развлечения; ни гости, ни гулянье, ни чаепитие за рекой без этих двух угощений не обходятся».
При отсутствии каких бы то ни было духовных интересов, при отсутствии промышленности, жизнь низов пермского общества представляла из себя картину поистине безотрадную и беспросветную.
Горечь жизни давала чувствовать себя с раннего детства. Дети мещан и мелких служащих росли без всякого призора, и ежедневная порка была уделом почти каждого вступающего в жизнь пермяка. Побои, грубая ругань, голодовки - неизменные спутники подрастающего поколения. Школа того темени вносила новые трагические черты в эту невеселую жизнь. «Об умственном развитии, - говорит Решетников в своем автобиографическом произведении «Между людьми», - учителя не заботились, а учили нас в зубрежку и ничего не объясняли. Учителя считали за наслаждение драть нас. Здесь, бегали от классов по крайней мере две трети учеников. Это были дети самых бедных родителей - мещан и чиновников».
Замечательно, что с нежных детских лет у пермяков разливался какой-то инстинктивный сословный антагонизм, который в зрелые годы укреплялся сильнее и реализовывался в злобном отношении к привилегированным классам.
Пермяк не мог бы высказать словами своих чувств, но ненависть, именно инстинктивная ненависть, крепко гнездилась в его душе. Быть может, тут главную роль играло сравнение своей беспросветной и безрадостной жизни с бросающимся в глаза довольством правящих классов. «Я наблюдал, - говорит Решетников, - что когда шел губернатор или какой-нибудь председатель, - народ сторонился и этот же народ не одобрял их; я видел также, что все эти важные люди ездили в каретах, приказывали брать в часть, пьяных, распекали на улицах бедных людей; я видел, что эти люди важничали, гордо говорили с людьми ниже их положением, как обегали их те, которые небогато одеты. Я и товарищи мои по училищу всячески старались передразнивать их; кроме этого, товарищи рассказывали при них разные анекдоты».
Но активно проявлять свою антипатию взрослым, конечно, дети демократических слоев не решались и отводили свою инстинктивную ненависть, на своих сверстниках-воспитанниках более привилегированных учебных заведений. «Мы, - даю опять слово автору, - ненавидели гимназистов по-своему, те ненавидели нас потому, что мы были всегда сильнее их. Они нас называли бездомниками и разными неприличными именами, мы тоже дразнили их, и между нами шла непримиримая вражда, и часто мы сильно били своих врагов». Беда была господскому ребенку попасться на глаза юному демократу. «Нападет; например, барич, - вспоминает Решетников, - я ему язык высуну. Он обидится, - я толкну его, шапку сорву и убегу. Конечно, это делалось один на один, или толпа нашего брата нападала на толпу баричей и тогда завязывалась драка, за которую нас жестоко пороли».
Вообще, порка признавалась главным воспитательным фактором, к которому прибегали не только учителя, но и родители пермяков. Жестоко пороли ребят за каждую ничтожную вину в школе, но и дома не давали им спуску.
Родители, погруженные в свою каторжную работу, требовали, чтобы дети сидели смирно, не мешали взрослым и не рвали на себе одежды. Погруженные в тьму невежества, родители со злобой встречали в ребенке всякое проявление любознательности. Заинтересует, например, ребенка такое явление, как гроза, начнет он допытываться, откуда гром, что такое молния и получает в ответ сердитый крик: «Молчи, щенок, - не твое это дело!» На дальнейшие расспросы в ответ получает подзатыльники. «Как теперь помню, - говорит Решетников, - вся забота наших родных состояла в том, чтобы мы во всем слушались их, пересказывали все, что говорилось другими про них, не знались с теми, кого они не любили, меньше ели. При этом они говорили, что хотят из нас сделать подобие, себе и указывали на какого-нибудь служащего молодого человека: «Посмотрика, какой человек-то стал! А ведь как били-то его бедного... Зато выучили!»...
При такой домашней обстановке дети старались развлекаться вне дома, но пермская действительность не давала тогда здоровых развлечений, и дети сталкивались лишь с мрачными отрицательными сторонами жизни. Одним из таких детских развлечений являлись публичные казни, производящиеся по субботам. Вот как описывает Решетников это зрелище: «Лишь только услышим мы барабанный бой - кричим: «грешника везут!» и бежим на улицу, Изо всех ворот выходили мужчины, женщины и дети, - каждому хотелось взглянуть на грешника. Невольно и я побегу посмотреть. «Смотри не долго! Я бы сходила, да некогда», - говорит мне тетка. А в толпе говор:
- Экое, подумаешь, наказанье! Подумаешь ты: ведь больно ему, бедному.
- Поди кается, голубчик!
- Ах, Машка, я и забыла грошик-то взять!.. Как я пойлу с пустыми руками: ведь неловко, как не бросишь на шафот-то.
- Ну, я за тебя брошу.
- Говорят, что это палач себе берет.
- Ну, Бог с ним! Ты лучше нищему не подай.
- Ай, дяденька! За что его ведут-то?
- За воровство.
- Ишь ты. Вот, Анкудиниху так-то пробрать.
- Что Анкудиниху! Вон Тарасов что делает»…
Можно себе представить, как отражались на детской душе подобные сцены, как ожесточали они характер, заглушая то доброе, что вкладывается в каждого из нас великой матерью природой.
Но вот кошмарное детство бедного пермяка кончалось. Бессмысленное зубрение, жестокие порки, ненависть к мучителям-наставникам, - оставались там, позади, проведя неизгладимый след ожесточившейся и озлобленной душе юноши. С такой подготовкой он вступал в жизнь.
«Счастливая, невозвратная пора детства!» Какой иронией звучат эти слова великого писателя земли русской в отношении людей, переживших детство, обвеянное, вместо любви и теплого участия, бессмысленной злобой, бедностью н убогостью среды...
На что же мне рассчитывать, сыну мещанина или мелкого служащего в Перми? Людям бедным, по словам Решетникова, очень трудно поступать на коронную службу. Везде требовалась взятка при поступлении, требовалась открыто и грубо. Самые бедные искали места в учреждениях вроде почтовой конторы. Кажется, на что незавидна была должность почтальона, но и за нее брали деньги. При этом надо добавить, что почтальон в те времена считался наравне с рядовым и обязывался служить двадцать лет! И люди добровольно лезли в эту каторгу, да еще платили деньги! Уже это одно свидетельствует о полной безвыходности положения низов пермского населения. Решетников сам хорошо ознакомился с почтовым бытом и во многих своих произведениях раскрыл нам весь ужас этой службы. Быт мелких служащих, конечно, был одинаков, во всех учреждениях и, знакомя с почтовым миром, автор, в сущности, знакомил нас вообще с правом низов пермского населения. Последуем же за нашим бытописателем и взглянем, хоть мельком, на житье-бытье низших служащих.
Вот первые впечатления молодого Макси в рассказе того же имени.
«Максю удивила обстановка почтовой жизни. Пьянство женщин, ругань их, драки между собой и свободное обращение интересных особ с мужчинами вскружили его голову.
- А, новичок, здравствуй! - сказала ему одна молодая девица; когда он вошел к семейному почтальону.
- Как зовут? - спросила другая.
- Нашего поля ягода, - сказал один почтальон.
- Кутейник! - прибавила третья женщина, хлопнув его рукой по плечу.
- Ну, обстригём.
- А когда спрыски будут? Позовешь? - приставала вторая женщина и закурила папироску с корешками русского табаку.
- Позову.
- То-то. Мы тебе песенку споем, такую залихватскую!...
- Куды тебе! Ты ее, Максим Иванович, не слушай, она всех молодых скружила, да надула.
- Слушай ты ее, дуру набитую!
- Ты хороша, модница... Уж не хвасталась бы... Зачем с Патрушевым таскаешься?
- Молчи, харя! - и женщина плюнула в лицо обижавшей её.
- Ну-ну! Смирно, вшивая команда! — закричал им один почтальон и прибавил Максе: ты не больно слушай их, что пни пасти-то разинули. Ишь, как ревут во все горло!
Молодому новичку в первый же день его вступления и должность привелось познакомиться и с другой бытовой чертой. Приехал пьяный почтальон, потерявший дорогой пистолет и саблю. Старший осыпал его площадной руганью и приказал отрезвить в бане двадцатью ударами розг. Максе же пришлось исполнить роль палача.)
Его удивило, что почмейстер пришел разделывать почту в халате и наскричался на одного почтальона.
- Ты пьян, мошенник!
- Никак нет-с, ваше в-не!
- Старшой, он пьян?
- Точно так-с!
- Дать ему завтра двести горячих.
Почтальон был действительно трезвый и повалился в ноги почмейстеру, но почмейстер прогнал его, не отменив наказания».
Битье низших служащих и битье самое зверское составляло обычное явление, и никого не возмущало.
- А меня, брат, просто измучили, - жаловался отец Решетникова, служивший почтальоном, - так избили, я даже плохо слышать стал. Ах, как меня избивали! Ты не поверишь, что этот почмейстер каждый день топтал меня ногами, бил меня в грудь…
Но вот, в свое время служащий обзаводился семьей. Быть может, тут обретал он, измученный детством, истерзанный службой, желанный отдых и покой? Может быть, тихий семейный очаг хоть отчасти компенсировал тяжесть его служебного положения?
Мы уже видели выше, какие нравы царили в женском обществе этой среды, куда не проникал ни один луч света и культуры. Семейная жизнь с такой подругой становилась настоящим адом. «Женатые почтальоны, сортировщики, служащие в суде, - свидетельствует Решетников, - били своих жен, когда захочется и били уже не так, как мы, бывши ребятами, дрались, а по-настоящему.
Мужчине все казалось, что жена ему попалась не настоящая, какая следует. Начинает он ругаться с нею, - ничего не помогает, жена отругивается, в слезы пускается. Он злится, она капризничает. На службе его обижают, дома покоя нет от жены и ребят. «Да пропади она пропадом эта жизнь проклятая!», - восклицает несчастный труженик и топит свое горе в водке».
Самая обстановка семейной жизни была невыносима. Почтовые жили в общей квартире, и с утра начинались, сцены у печи, где несколько хозяек готовили обеды. «Сдвинет, например, Семениха, - читаем мы в повести «Между людьми», - горшок Иванихи, Иваниха толкает горшок Семенихи, третья лезет пирожки жарить.
- Ты куда?
- А ты куда?
- И подождешь!
- Плевать мне на твои горшки!
- Подожди, тебе говорят!
- Экая фря! Откуда ты, сволочь, выплыла?
- Тьфу ты, проклятая!
И пойдет цапотня. Придут мужья.
- Ну-ну! Смирно!
- Не твое дело!
- Я вот те покажу - не твое дело!
- Молчи, ты знай свое дело в конторе, а мне не мешай!
- А ну вас, гадин, к лешему!
Все такие сцены, конечно, происходили на глазах подрастающего поколения.
Немного отрады приносили с собой и редкие праздничные дни, как, например, Новый год, когда почтовые служащие получали наградные от клиентов. Для людей, лишенных какого бы то ни было культурного влияния, праздничными развлечениями являлись только водка и карты. Вот как рисует Решетников такой праздник.
В холостой половине почтальонов идет картежная игра, конечно, с возлияниями. Разговоры вертятся около наградных, ругают все и всех, вспоминают полученные обиды и шлют проклятия. Но иногда разговор переходит и на более отвлеченные темы.
- А как, братцы, по вашему, - интересуется один из наиболее трезвых, - по вашему, кто честнее: полицейские, судейские или мы?
- Мы, брат, честнее, потому нам за дело дают, мы иной раз ночи не спим, да и отправить, письмо штука: бросить письмо легко, а там жди.
Но этой мирной философской беседе не суждено развиться: в стену с семейной половины раздался стук палкой и неистовый женский голос.
- Ребятушки! Уймите вы лешего, убьет!
Один из спавших на лавке почтальонов пробудился: «Ишь, как дерутся! Еще в баню захотелось».
В холостую вбежала женщина; волосы растрепаны, платье изорвано.
- Что я с ним, варнаком, стану делать! Купил к празднику четверть и ту разбил... Ах, беда какая!
- Ну так что?
- Что, черт!
Женщина, плюнув, убежала. Ее освистали и выругали. А на другой семейной квартире старший сортировщик, прокрутивший свои наградные деньги, является домой.
- Что, опять проигрался? - встречает его супруга.
- Молчи, убью!
- Куда ты часы девал?
- Тебе сказано или нет?..
- Каплюшник ты эдакий! Пьяница!
Сортировщик ударил свою жену, завязалась драка. Муж выгнал супругу в одной рубашке из дому и запер двери на крючок. Несчастная женщина, избитая, с синяками под глазами забежала к соседке. Та, при виде истерзанной женщины, захохотала.
- С Новым годом! Какие вам супруг фонари сделал! Прелесть!
- Бесстыдница, вы этакая!
- А вы, пьяница!
- Мерзавка!
- Вон отсюда!
На другой день всё товарки поздравляли избитую женщину с обновкой. Дома она от мужа получила еще несколько зуботрещин, сама искусала мужу плечо, за что он отодрал ее веревкой и написал ей билет, что она может идти куда угодно. Несчастная присмирела, никуда не шла и молчала два дня, за что муж раза по два в день кормил ее зуботрещинами. На третий день оба супруга стали говорить, помирились руганью, и для них началась снова такая же жизнь.
Вот краски, в каких Решетников изображает быт низов Пермского общества его времени.
Мрачная картина! Детство без любви, среди домашних и школьных побоев, бессмысленная зубрежка в школе, ругательства и драки, созерцание торговых казней, полное отсутствие здоровых впечатлений, — вот подготовка, с какой пермяк из этой среды вступал в жизнь. А дальше? Грубость служебных нравов, цинизм женщин этого круга, зверские побои начальства и, как венец всего — семейное счастье, вроде нарисованного выше... И разве можно удивляться, что от всей этой жизненной каторги человек совершенно спивался в кругу, как спился несчастный Макси, или отец Решетникова?..
Николай Белдыцкий. Старая Пермь. 1913. Очерк второй