Евстафьев: Ну кстати говоря, очень частая ситуация, когда у нас в действительности аппендицит, я имею в виду в социально-политическом плане, а мы лечим это от неврозов. Да, там какие-то таблеточки психоделические, а всего-то надо, аппендицит вырезать. И вот Советский Союз, он во многом скончался политически. А он скончался политически гораздо раньше, чем он распался
Соловьев: Очень верно.
Евстафьев: Да, он скончался в тот момент, когда Борис Николаевич, с его, с биографией Бориса Николаевича, стал членом ЦK КПСС. Борис Николаевич Ельцин, я имею в виду. Ни в какую другую эпоху, как эпоха конца, вот этой коммунистической идеологии, человек с биографией, с натурой, с идеологией Ельцина, он стать членом ЦК КПСС, ну не должен был. Там разные люди туда попадали, но такие никогда.
Вот, Советский Союз скончался от того, что не мог вырезать себе аппендицит, связанный с…. Советский Союз, дико, с каким-то вот вожделением, вырезал политически лишних людей, а надо же было вырезать социально лишних людей. У нас же, собственно, Советский Союз погиб из-за того, что сформировались довольно серьезный прослойки людей, которые социально были не нужны. Знаете, у меня в своё время, кстати говоря, первым секретарем МГК партии, в этот момент как раз, по-моему, был Борис Николаевич, закрыли два проекта. Вот это вот, конечно, феномен.
Да, значит, закрыли два проектных института, причем, там работало около сотни народа в каждым. Один там, за 20 лет своего существования сделал вот, один его проект был осуществлен, один, а у второго ни одного. Это меня… Я был студент, это самое, понятно там Прожектор Перестройки, айяйяй, значит ускорение. А, вот я читаю, думаю ёлки-палки, а я студент, а чем же люди 20 лет занимались? У одних действительно один проект, а у вторых вообще ни одного проекта. Что бы какой-то проект там, чего-то такое небольшое для сельской местности. Как сейчас помню.
А у меня, когда я повзрослее стал, у меня другой вопрос возник, прямо противоположный, ничем они занимались, у меня встал вопрос, а чем, а чем занимались государственные органы? Вот это что, не два проектных института, это здания, это, извините, зарплаты, это профсоюзные путёвки. Да. Вот, что это, никто не видел, что там ничего, что там сидят сотни людей в каждом, которые частью вяжут из этой, из верины на спицах, частью читают Стругацких, частью вообще непонятно, чем занимаются. Это что, никто не видел?
Но, для меня, кризис любой государственности начинается с того, что мы, вот мы, просто простые люди, начинаем замечать возникновения вот таких вот анклавчиков, которые непонятно чем занимаются. В этом смысле, конечно, то, что у нас правительство взялось за, так называемые институты развития, для меня был очень, прям вот вы знаете, бальзам, не бальзам...
Соловьев: Перекуры закончились.
Евстафьев: Вот это то же самое, это те же самые два проектных института, только за гораздо большие деньги. Те хоть вреда не приносили. Они ничего вообще не делали, а здесь то ведь еще периодически с какими-то инициативами выходили, периодически у государства требовали денег на то, чтобы там что-то куда-то проинвестировать. Ребята, вы организуйте свое внутреннее пространство, начните хоть чем-то заниматься, а вы инвестируете во внешние рынки. Вы про них ничего не понимаете. И вот то, что этим занялись, для меня очень хороший симптом. Ну, прям, вот очень.
Потому что, когда мы занимаемся не очевидными вещами, ну вот мы какие-то смыслы ищем, это всё хорошо, но, когда мы не видим очевидного гниения перед собой, перед носом, вот это самое страшное, это кризис государственности. И кстати говоря, я под огромным впечатлением вашей предыдущей беседа с адвокатом Шато Георгадзе, но ведь, это же тоже про это. Вот есть очевидные вещи, вот очевидные же вещи, связанные с девочкой инвалидом, связанные с уголовным делом, про которое она рассказывал. Это же тоже самое. Это гниение.
Соловьев: Какие надо предпринимать усилия.
Евстафьев: Именно так.
Соловьев: Это же просто нереально.
Евстафьев: Это гниение у всех перед носом. Вот эта смердящая жижа вседозволенности, она же перед всеми.
Соловьев: Так у нас, что-то…
Евстафьев: И все говорят да. Я ничего, я вас слышу.
Соловьев: Да, да. Просто вдруг, прервался маленький кусочек.
Евстафьев: Это же перед всеми лежит, и все говорят, нет вот мы сейчас про смыслы там, макрорегионы, а вот там, что-то там у Бриана с Келлогом. Да вот, мы вот да. А вот, перед нами лежит вопрос, и человек, который протянул… и люди, в том числе и вы, которые протянули руки и сказали: «Вот давайте уберём вот это. Это неправильно, что у нас вот это лежит. Это надо утилизировать». Они вдруг оказываются врагами человечества, нерукопожатными. Ну, тяжелейшая же история.
Ну, да… по-моему Георгиевич если не ошибаюсь, так адвокат Горгадзе.
Соловьев: Шота Олегович.
Евстафьев: Шота Олегович, извините, пожалуйста. Просто не знаю, вот он же стоически воспринимает, что ему руки не продают, а в действительности же, это очень страшно, собрались люди, которые изображают из себя защитников прав человека и когда находится человек, который начинает защищать права, не людей вообще, а вот конкретный девочки, он сразу становится нерукопожатным. Это же чудовищно.
Соловьев: Дим, вы очень правильно говорите, потому что у нас разбилась общество, точнее так, страта разбилась на страты, одна из которых понимает, борьбу за права человека, как борьбу с Россией и российским государством, а вторые, действительно, борются за людей.
Евстафьев: Ну, хорошо. Я тоже, может быть, имею претензий к режиму. Но я, во-первых, выскажу это напрямую, но если меня это уже совсем, но это не отменяет борьбы с конкретным злом, а зло то очевидно. Но мы видим немыслимые преступления режима, которые заключается в том, что у нас кошечка померла, это же тоже режим виноват. А тут…
Соловьев: Хозяин или руководитель иностранного агента Левада-центр, гражданин Гудков пишет, о том, что репрессивное клептократическое государство Россия. Ничего так?
Евстафьев: Елки-палки. Если бы Россия была репрессивное государство, господин Гудков уже года три, как слал бы селфи из окрестностей города Магадана, если бы у него не отняли мобильный телефон, а не писал бы по бложикам. Ну, честно, режим у нас абсолютно вегетарианский, уж простите, вот здесь вот, вот здесь, выступлю с диссидентских позиций. У нас режим вегетарианский, в том числе потому, что вместо того, чтобы поедать реальных политических противников, в основном поедает себя. У нас режим, да немного, вот простите, должен покритиковать, он самоедский. Я потом ещё вернусь к критике режима, но не могу молчать там я по одному вопросу. Не могу.
Соловьев: И после всего того, что мы знаем о Западе, считают Россию клептократией, ну, это просто анекдотично.
Евстафьев: Да. Семейство Байденов смотрит с умилением, на вот эту фразу, просто с умилением. Говорит: «Давайте, не останавливайтесь». Да, Господи, ну что ж такое-то. Ну, я всё понимаю. Да, что там есть западники, люди, которые свято верят там и так далее, но не до такой же степени.
Соловьев: А могут они одновременно верить и не получать деньги с Запада?
Евстафьев: Могут. Я лично знаю пару-тройку таких людей. Но пару-тройку. Но я еще раз подчеркну, пару-тройку. Есть абсолютно люди, бескорыстно считающие, что так и надо, а все остальные, ну, например, как это показал случай с нашей вакциной, в конечном счёте, имели свой некоторые интересы или по крайней мере на него надеялись, что их не забудут. Забыли. Вот я хочу этим людям сказать: «Ребята, Запад если сразу с него ничего не содрать, а это сейчас не получается почти ни у кого, он, когда вы на него отработает, он вас забудет в пять секунд. Вот честное слово».
Фрагмент эфира программы "Полный контакт" от 17 марта 2021 года.