Из "Воспоминаний Ильи Александровича Арсеньева
В числе коротко знакомых, не коренных москвичей, а "заезжих", бывали у нас Сергей Львович Пушкин и сын его, Александр Сергеевич.
Внешность первого не допускала и мысли о присутствии в жилах его даже капли африканской, "ганнибаловской" крови, которой так гордился знаменитый сын его; это был человек небольшого роста, с проворными движениями, с носиком в роде клюва попугая. Он постоянно петушился, считал себя, неизвестно почему, аристократом, хвастал своим сыном (всегда в отсутствие последнего), которого не любил.
Когда, бывало, батюшка столкнется у нас с сынком, у них непременно начнутся пререкания, споры, даже ссоры, если Сергей Львович вздумает сделать сыну какое-нибудь замечание о необходимости поддержания родственных связей и связей света.
Ссоры эти заходили иногда так далеко, что отец мой находил нужным останавливать ссорившихся и, пользуясь почтенными своими годами, давал крепкую нотацию отцу и сыну, говоря первому, что он некстати чопорен, а второму, что "порядочному человеку, хотя бы и даже гению стихотворства, следует всегда уважать своего отца".
Я должен сознаться, что великий наш поэт оставил во мне, как ребенке, самое неприятное впечатление: бывало приедет к нам и тотчас отправится в столовую, где я с братом занимался рисованием глаз и носов, или складываньем вырезных географических карт: Пушкин, первым делом, находил нужным испортить нам наши рисунки, нарисовав очки на глазах, нами нарисованных, а под носами чёрные пятна, говоря что теперь у всех насморк, а потому без этих "капель" (черных пятен) носы не будут натуральны.
Если мы занимались складными картами, Александр Сергеевич непременно переломает бывало кусочки и в заключение ущипнет меня, или брата, довольно больно, что заставляло нас кричать. За нас обыкновенно заступалась "девица из дворян" Ольга Алексеевна Борисова, заведовавшая в доме чайным хозяйством и необыкновенно хорошо приготовлявшая ягодные наливки. Она говорила Пушкину, что так поступать с детьми нельзя и что пожалуется на него "господам".
Тут Пушкин принимался льстить Ольге Алексеевне, целовал у неё ручку, превозносил искусство её приготовлять наливки чуть не до небес, и дело кончалось тем, что старуха смягчалась, прощала "шалопуту", как она его называла, и, обратив гнев на милость, угощала Пушкина смородиновкой, которую он очень любил.
Ни один приезд к нам Александра Сергеевича не проходил без какой-нибудь с его стороны злой шалости. Как теперь помню, 1-го мая, когда к нам, по случаю гулянья в Сокольниках, собирались всегда друзья и завсегдатаи отца на обед с рубцами, а менее знакомые гости вечером, чтобы смотреть из наших окон на проезжающих, явился на обед Александр Сергеевич.
Приехали тоже обедать: Матвей Михайлович Солнцев (Солнцев имел чин коллежского советника, был камергером и прислуге своей приказывал величать себя не иначе как "ваше превосходительство"), женатый на родной тетке Пушкина, Анне Львовне, князь Дмитрий Михайлович Волконский который страшно заикался, М. А. Салтыков, П. Я. Чаадаев и другие охотники до рассольника с рубцами. Пушкин, перед обедом, отвел в сторону Волконского и передал ему только что написанные им стихи на Солнцева, прося его прочесть их за обедом. Стихи эти начинались так:
"Был да жил петух индейский,
Он цапле руку предложил,
При дворе взял чин лакейский
И в супружество вступил".
Следует заметить, что Солнцев был действительно похож на индейского петуха: толстый, постоянно пыхтевший, чванный и вечно всем недовольный, он спорил, что называется, "до риз положения". Когда съели жаркое и подали сладкое, Волконский вынул из кармана стихи Пушкина и стал читать их, беспрестанно заикаясь и повторяясь.
Эффект оказался грандиозным: сидящие за столом, в особенности Чаадаев, не могли удержаться от гомерического смеха; даже наш француз гувернер Фесшот, не взирая на природную ему серьёзность и обязательную "комильфотность", не вытерпел и, желая запить смех, поперхнулся и брызнул красным вином на свою тарелку.
Солнцев побагровел от злости и встал из-за стола. Отец мой и мать с большим трудом успокоили Солнцева, которого в другой комнате долго отпаивали холодной водой с сахаром и флёрдоранжем. Пушкин в это время улетучился, очень довольный придуманным им фарсом, чуть было не разыгравшимся крайне печально, потому что Солнцев долго хворал после этого.
Напыщенный и чванный Солнцев был, сверх того, очень скуп. Однажды он пригласил к себе обедать обычных приятелей и в том числе князя Волконского, случайно завтракавшего у него накануне. Во время обеда подали какой-то соус из индейки. Волконский встал и начал кланяться блюду, говоря: "ах, старая, вчерашняя знакомая! Мое нижайшее почтение"!
В другой раз Волконский, у того же Солнцева, подозвал к себе служащего за обедом слугу, передал ему кусок хлеба и сказал: "Послушай, любезный, подай мне настоящий кусок хлеба по этому образцу"! Но Солнцев не смел сердиться на Волконского, потому что тот был, в свою очередь, очень зубаст.
Солнцев привез к нам в дом и рекомендовал, "как замечательного по независимому уму человека", Петра Яковлевича Чаадаева, известного сочинителя письма о России, познакомившегося у нас с Николаем Ивановичем Надеждиным, который бывал у нас очень часто и которого отец мой очень любил.
Письмо Чаадаева, как известно, было напечатано Надеждиным, после цензурного пропуска Болдыревым, бывшим ректором Московского университета. По напечатании письма, Надеждин был сослан в Усть-Сысольск, Болдырев отрешен от должности, а к Чаадаеву, по приказанию государя Николая Павловича, приезжал, в течение целого года, полицейский врач, справлявшийся о состоянии его умственных способностей, щупая ему пульс и заставляя высовывать язык, так как Чаадаева велено было признавать временно-сумасшедшим.
Чаадаев имел чрезвычайно приятную наружность; манеры у него были французского аристократа старых времен. Он (говорю о времени, предшествовавшем его писательству) причислял себя к числу недовольных (в сущности весьма невинных в ту эпоху).
Недовольным Чаадаев сделался после того, когда его исключили из офицеров Семёновского полка за то, что, ехавши из Петербурга в Вену, где тогда находился государь Александр Павлович, он опоздал и о волнении Семёновского полка привез известие уже после того, что Меттерних сообщил императору, на бале, самые подробные сведения об этом событии.
Чаадаев постоянно и очень громко критиковал все административные распоряжения в России, считал себя непонятым правительством и обществом, и на его вечера (после понесенной им кары) собирались с большою охотою приятели его из английского клуба, решавшие в то время самые запутанные политические вопросы.
Чаадаев был отличным диалектиком и говоря кусал себе постоянно губы, вследствие чего они у него, от времени до времени, распухали так, что ему нередко приходилось (будучи уже официально не сумасшедшим) обращаться к доктору. Единственным достойным оппонентом Чаадаеву являлся Н. Ф. Павлов (автор в свое время производивших фурор "Трех повестей", впоследствии редактор-издатель журнала "Наше Время" и "Русских Ведомостей"), который постоянно разбивал все доводы Чаадаева и заставлял присутствующих соглашаться со своим мнением.
Петр Яковлевич наружно дружил со славянофилами, но когда таковых на лицо не было, всласть насмехался над ними, называя их "заскорузлыми тирольцами в зипунах". Чаадаев был человек очень добрый и мягкосердечный, очень любил Грановского, которому, в минуты жизни трудные последнего, как мне достоверно известно, помогал чрезвычайно щедро. Вся злость Чаадаева ограничивалась собственно словами, которые он расточал всегда без меры. Петр Яковлевич умер в Москве, оставив по себе самую добрую, сердечную память.