Любая роль, любая маска, лишь бы снова получить то, что он так хорошо делает…
— Ты о чем? — оборвал его гнусавый.
Гомон заметно стих. Мариэтта, в несколько прыжков перемахнув через парапет, протянула руку.
«Как все это глупо!» — мелькнуло у меня в голове.
— А ну цыц! — крикнул он. — Вы, кто меня сейчас слышит, запомните раз навсегда: я не противник фашизма, никак не противник! Я могу быть хорошим врагом, если надо, и я не враг фашизму, как бы его ни клеймили, как это делают нацисты! Я не враг! Я враг тому, что хотят сделать с нашим миром, но не потому, что я ненавижу фашизм… Я не «человек-волк» из фильма ужасов… я не вызываю видения паука или чего-то мерзкого, удушающего, я вообще не вижу никакого страшного… Я могу снимать чего угодно и под кем угодно, я не член какой-нибудь шайки… Я, черт возьми, не один из этих… Этих… Я помню все наши встречи… Случалось, мы встречались случайно, но моя мать предупреждала! Я никогда не думал, что она способна на такую подлость, однако она это сделала. Она назвала их СА, а СА это штурмовики, нацисты… Это они стреляли в нас, она назвала их «ненасытными», «свиньями», «мерзавцами»… и еще многими другими словами, которые ей так же дороги, как слова «красно-коричневые», «Гитлер», «нацизм», «трусость»… Помню, что сказал я ей в свое оправдание: «Ты не права, мама. Речь шла о людях, а не о псах».
Он засмеялся:
— Да не унижай ты себя. Глупо! «Человек-волки»… «Свиньи»… Ничего в этом нет плохого. У каждого из нас есть свое, только ему свое, дело. К тому же, пока ты здесь, никто не будет стрелять в тебя и тебе подобных… Думаешь, нам трудно? Да, трудно! Мы люди… Но главное — не бросать слов на ветер!
Он снова рассмеялся.
В наступившей тишине я вдруг заметил, что на улице по-прежнему не прекращается суматоха. Горело сразу три или четыре магазина, все окна были разбиты.
Толпа в парке орал