Мои непростые отношения с отцом начались на первом курсе юрфака, когда на пятом курсе меня поволокло в Москву. В крайнем случае — в Сочи, поскольку фамилия моего отца была Татищев. Мать говорила: «А кому он там нужен?» — «Но там же олимпиада!» — «Чем он, там, в Сочи лучше? Чем лучше тебя в Москве?» — Он в это время уже с секретностью и с положением. А что такое двадцатка в Москве? Это ордер на въезд в распределительный лагерь. А если взять ответственность за все, то ехать надо было в Соликамск, а сейчас Солигорск. И вот вопрос, кого слушать: маму, старшую сестру, маму или отца? С трудом помню поездку в Москву за одеждой. Отец страдал: эта мамина подруга уже два года на него как на мужчину не смотрит. На меня смотрел. А потом, уже в Москве, Таня рассказала, что у него дела с какой-то артисткой, и он чуть не умер с горя. И еще что его мать с кем-то поссорилась и уехала с каким-то иностранцем в Грецию. И папа очень переживал, что не может с ними увидеться. И Таня рассказала ему про свою любовь. Так они поссорились. А у меня была еще старшая сестра, Нюра, из Вологды. Тогда я не понимал, почему она такая, выросшая, притирочная, вечно всем улыбающаяся, если я уже и говорю: «Нюра! Вдыхай дым, как будто на парах». А она: «Дыши кислородом, как бегун».
Мы закончили юрфак за три года, и отец получил работу в ЦК. Но не знаю, в какой именно аппарат он устроился. Но тогдашний заведующий отделом кадров был то ли Фомичев, то ли Федосеев. И он мне говорит: «У меня есть квартира в Переделкино, приезжай». Я выписался из общежития МГУ и поехал на двух машинах. Это был двадцатый съезд. Нас было пять человек. Мы ночевали в гостях, а утром, когда мы ехали обратно, на мосту трамвай сошел с рельсов и нас в этом трамвае раздавило. Когда мы выбрались из-под вагона, я понимаю, что в руке у меня отец держит три презерватива. То есть мы ехали жить в Печоринку. И отец открыл салон в доме быта. Они там с Олегом, моим другом, каким-нибудь администратором, жили. Приехал