Утверждают многие, что бояться нужно живых, а не мёртвых. Говорят, что кладбища – это места упокоения. Тут зла не водится. Тут усопшие вечным сном спят. Но, забывают многие, что и вечный сон прерванным может быть. А коль так случится, чего тогда ожидать, уже и не ясно.
Как парень этот по деревне шёл, так народ глаза прятал. Кто старался в хату схорониться, кто притвориться, что в отхожее место приспичило, или вроде вспомнил чего, чтоб дорогу поменять. Бабы детей уводили, да и мужики здоровые не хотели особо на глаза ему попадаться. И дело тут не во внешности было.
Сам он парень высокий, красивый, голубоглазый. Волосы русые, плечи широкие, поступь твёрдая. На такого весь день любоваться можно и не налюбуешься. Для своих пятнадцати лет на все двадцать с хвостиком тянет.
И вот, шагает парень этот, скалится. По нраву ему, что люди его ненавидят и боятся. На развилке постоял, посмотрел, да и к трактирщику. Тот же, бочонок усатый, за так нальёт. А коль не нальёт, так и пожар в трактире может случиться.
Дверь распахнулась от удара сапога тяжёлого. Да так, что все кто внутри был, со своих мест подпрыгнули. Вошёл парень, и к трактирщику. Попутно посетителей взглядом одарил таким, что народ головы в тулупы попрятал. Разговаривать и смеяться в один миг прекратили, как истуканы древесные застыли.
Вот только один парень какой-то, ростом не вышедший, чумазый. Сидит и вроде как всё равно ему. Щи ест и варенец пьёт.
- Хозяин. Мутной мне. – повелел пришедший.
- Осьмуша, да мне не жалко. Только матушка твоя просила не наливать. – залебезил трактирщик.
- Я тебе сколько раз, рожа усатая, говорил не называть меня так? Ты смотри, говорят, лето жаркое будет, сухое. Как бы пожара не случилось. – усмехнулся парень. Хозяин потупил взгляд и, выставив кружку, налил до краёв.
- Вот. А матушка моя много чего просит, да то не её дело. – засмеялся парень и выпив залпом, вздрогнул и занюхал рукавом. – Это что за пугало у нас объявилось? Что за недомерок? – указал он на незнакомца.
- Да я не знаю. – тихо прошептал хозяин. – Утром пришёл и сидит тут. Тихий, мирный. Только жрёт много. Двенадцатую плошку опустошает. И не пойму, куда в него влезает?
- Значит с деньгами, раз заказывает? Мирный, говоришь? – парень усмехнулся и направился к незнакомцу. Обойдя стол и осмотрев чужака, парень сел напротив.
Чужак кратко поднял глаза, беззвучно поздоровался кивком и продолжил есть. Рыжеватый, нос картошкой, на заветренном и потемневшем от солнца лице отчётливо были видны шрамы. На вид парню было не больше тринадцати, широтой плеч не отличался. Да и сам, какой-то затюканный. Знать, шрамы эти достались по-обычному. На земле валялся, а кто-то пинал.
- Как звать? – спросил парень.
- Власт. – сухо ответил чужак.
- Что тут делаешь? – сурово спросил парень.
Власт поднял глаза, осмотрелся. Поймав взгляды посетителей, которые явно ожидали недоброго, он посмотрел в глаза задававшему вопросы и сухо ответил. – Сижу. Ем. Тоже хочешь?
- Чего? – протянул парень.
- Щи? Хочешь? Могу угостить. – ответил Власт и потянулся за кружкой. Однако, получив удар по пальцам и обронив её, разлил содержимое себе на рубаху. Стряхнул попавший на руку варенец и взяв ложку, Власт продолжил есть. – Ну, раз не хочешь, так дело твоё.
- Выйдем?
- Нее. Лень. – сухо ответил Власт и будто нарочно, громко и протяжно начал сёрбать щи, издавая звук удовольствия после каждой ложки.
- Ты дурак? – спросил парень.
- Нет. А ты?
- Чего? – выпучил глаза парень.
- Говорю, нет. Не дурак я. А ты дурак?
- Чего?
- А, глухой просто. – Власт облизал ложку, и аккуратно положив ей в опустевшую плошку, подставил ладони к лицу и, что есть силы, крикнул. – Я спросил, ты дурак?
Тяжёлый дубовый стол подобно пушинке сорвался со своего места и отлетел на соседний. Хорошо, что миски и кружки были деревянными, иначе хозяину пришлось бы нести немалые убытки.
Парень схватил Власта за засаленный воротник и как безвольный мешок с тряпками поволок к выходу. Как только они оказались за дверью, кто-то из посетителей тихо прошептал. – Ну, всё. Опять сегодня яму копать придётся. Жаль парня.
– Да лучше он, чем кто из нас. – полушёпотом ответил трактирщик. – Осьмуша не в духе.
– Лучше он. – согласился кто-то.
Дверь открылась, и на пороге появился Власт. На его щеке зияла свежая ссадина, воротник был оторван и болтался на двух нитках. Оторванный рукав, и вовсе, подобно полотенцу был закинут на плечо. Парень поставил стол на место, поднял разбросанную посуду и, подтерев разлитый на полу варенец оторванным рукавом, уселся за стол.
– Хозяин, я тут кружку из рук выпустил, пролил. Можно ещё одну? – парень достал монету.
Дверь распахнулась и на пороге стоял тяжело дышавший парень. Его огромное, красное ухо могло освещать дорогу ночью. Его посиневший нос, выглядел так, будто это была настоящая, и очень спелая слива. Его заплывший глаз заставил многих вспомнить время медосбора.
– Ты у меня поплатишься! – пригрозил парень Власту. – А вы все смотрите у меня! – обратился он к посетителям и был таков.
Хозяин, покачав головой и посмотрев на молчаливых посетителей, мельком взглянул на закрытую дверь.
- Парень. Убери монету свою. Ты меня правильно пойми, но…. Не могу я тебе больше налить. - начал хозяин.
- Верно! Убери монету свою! – закричал кто-то из посетителей. – Хозяин, мне налей кружку и мяса давай! Я плачу. – человек кинул на стол две маленькие серебряные монеты. – Мне же можешь наливать? Ну, а я вправе парня угостить.
- Верно! – подскочил другой посетитель. - Негоже деньги с парня брать. Он тут чужой, а сделал то, чего мы все не осмеливались. – закричал кто-то из посетителей. – И я заплачу за него. А коль Осьмой будет чего спрашивать, так ты, хозяин, и не при деле. Ты нам наливал, с тебя и взятки гладки. А то, куда там мы купленное дели, не должно его касаться.
- А я просто монету оставлю. Ну, лишняя она у меня, хоть и большая. А ты, хозяин, на деньги эти колбасок и хлеба в мешок собери. Да просто, вот тут оставь. А куда денется, тебя волновать не должно. – ещё один мужик указал на стул, где сидел Власт.
- Хорошо, хорошо. Понял я. – опасливо ответил хозяин. – Не сердитесь. Но и меня поймите. Пусть ест, пьёт и уходит. Он пришёл и ушёл, а мне тут жить. – слова трактирщика заставили народ отрезветь, и воодушевлённые посетители быстро пригасили пыл. И, правда, им тут ещё жить.
Лишь один из посетителей, будто проходя мимо и встав вполоборота к Власту, как бы разговаривая сам с собой, спросил.
- Заночевать есть где?
- Найду. Могу и на погосте. – не оборачиваясь ответил Власт.
- Иди на край деревни. За околицей, на выселках, хата стоит. Не пропустишь и не ошибёшься. Одна она такая там. Бабка Алла тебя пустит на ночлег. Осьмой к ней не сунется и вреда ей не сделает. А утром уходи. Не серчай, но так и тебе спокойнее будет и нам безопаснее. – объяснил мужик, вроде как просто бормоча себе под нос.
- Спасибо. – также бормоча себе под нос ответил Власт.
- И чтоб больше мы тебя в деревне нашей не встречали! Нам тут, такие, не нужны! Понял? – громко произнёс мужик и для вида слега пнул мешок со съестным, что трактирщик будто обронил возле стула.
Топая по грязной деревенской дороге, переступая через валяющихся в луже свиней, Власт ловил на себе взгляды местных. Сочувственные, недоверчивые, некоторые и злые. В общем, как везде, где он бывал. Люди боялись и не доверяли чужакам. Лишь некоторые, с опаской озираясь по сторонам, молчаливо благодарили его. Кто чуть заметно кивнёт и слегка улыбнётся, кто подмигнёт. Новость о том, что пришлый недомерок в грязном тулупе дал достойный отпор Осьмому, что и выше, и шире, разлетелась по деревне быстрее ветра.
Старая хата за околицей на выселках одним своим краем вросла в землю и была больше похожа на сгнившую баню, нежели на дом, в котором кто-то может жить. Тёмные, закопченные оконца, поросшая травой и молодыми деревцами прогнутая крыша. Заросший сорной травой колодец. Если тут кто-то и жил, то явно давно.
Власт постучался в дверь, не ожидая услышать ответа, но тот незамедлительно последовал.
- Входи, коль пришёл. – голос был хриплых, скрипучим. Казалось, что его владелице трудно дышать.
С трудом приоткрыв покосившуюся дверь, парень заглянул в тёмную хату. В полумраке, на деревянных нарах под старой шкурой лежала старуха.
- Кто там? Кого принесло? Я тебя не знаю! – проскрипела она.
- Ты ль бабка Алла? – спросил Власт.
- А ты другую старуху тут ещё подметил? – раздражённо закашлялась бабка. – Дверь прикрой! Чего пришёл? Кто таков?
- Да мне мужик в трактире сказал, что заночевать у тебя можно.
- В трактире? Ты про это место, где мужики в свиней превращаются? Ну, раз тебе сказал кто-то, так заходи. Но, только сам видишь, какая я. Встать и поухаживать не смогу. Даже и угоститься у меня нечем. Сама перебиваюсь день ото дня.
- С этим не переживай, хозяйка. С собой у меня всё. Но, коль стесняю я тебя, то ничего. Могу и на погосте заночевать.
- Ещё чего. – возмутилась старуха. – В твоём возрасте туда и днём ходить не надобно. Сколько тебе? Двенадцать? Тринадцать?
- Да уж, пятнадцать. Наверное. Я так, лишь примерно знаю.
- Пятнадцать. Как внуку моему. – проскрипела старуха и, громко закашлялась, начала задыхаться. Власт кинулся к ней, помог приподняться и подложил под голову свёрнутую валиком шубейку, что валялась подле.
- Где же сейчас твой внук? Чего не заботится? – поинтересовался гость.
- Да, умер он. – тихо прошептала старуха, пытаясь отдышаться. – А ты, располагайся, коль пришёл.
В хате, с провисшим потолком и полусгнившими полами было мрачно и холодно. Оставив вещи, Власт принёс воды, натаскал дров и, затопив печь, которая сама уже и забыла, когда её топили, принялся за уборку.
Старуха лежала на своих нарах и всё время ворчала, что парень хозяйничает, будто к себе домой явился. Однако тот не обращал внимания.
Очень скоро на огне появился котелок, а в нём овощи и вяленое мясо, что достались от трактирщика. Не хитрая похлёбка забурлила и хата наполнилась приятным запахом. У старухи заурчало в животе.
- Ну, хозяйка, давай ужинать. За стол сесть сможешь? – спросил Власт.
- Сесть то смогу, коль поможешь. А вот дойти не смогу. Коль стол ко мне подвинешь, так может как человек и сумею поужинать. – старуха снизила тон и добавила. – А не как свинья, лёжа.
Парень помог хозяйке сесть, придвинул стол и накрыл. Бабушка уплетала похлёбку так, вроде не ела много дней. С каждой ложкой она прикрывала глаза и одобрительно мычала.
- Одна ты тут? Навещает тебя кто? – спросил Власт после того, как ужин был окончен.
- А как же? Навещают. То дочка моя, то кто из деревенских. Да только редко. Боятся. – ответила бабка.
- Тебя? – удивился парень.
- Внука моего.
- Тот, что умер?
- Тот, что для меня умер. Да так он жив.
- Уж не про Осьмого ли ты? Ни он ли твой внук?
- Осьмуша. Он самый. Хороший малец был.
- Ну, видать давно это было. Потому как с ним я уже познакомился. Кабан здоровый, да и поведением свинья та ещё. Уж не обижайся, бабушка, но внук твой тот ещё шаврик.
- Да, а почто мне обижаться? Все это знают. Да только не говорят.
- Так, а чего случилось то? Кто на путь скользкий подбил?
- По погосту погулял, пошалил. Что ты про погосты знаешь? Родители чего рассказывали? – поинтересовалась старуха.
- Да не шибко. Знаю, что людей там мёртвых закапывают. Знаю, что самое спокойное место это. Мёртвые покой любят и тишину. Им всяческие заботы не нужны.
- Вздор. – закашлялась бабка. – Мёртвые из живых получаются. И, как и живые, мёртвые напакостить могут. Потому и нельзя детям по погостам шастать. Беда будет. А дурачьё всяческое с собой мальцов таскает, не объясняя им, как себя вести нужно. Вот и Милица, дочь моя, сейчас слёзы горькие льёт. Запомни и другим донеси. Не позволяй детям на кладбище играть. Беды не оберёшься.
- Ну, я так понял, как раз ты про внука и толкуешь своего?
- Погляди, какой ты. Вроде сопля ещё зелёная, а умом ворочаешь. И откуда ты такой взялся? – спросила старуха.
- С севера. С дальней границы захолустья. Оттуда родом. Шёл на юг, вдоль Злых порогов почти две луны. У Плоского озера повернул на восток. Ещё луну по лесам топал, да пару – тройку деревень обошёл. На дорогу вышел, и по ней уже опять на юг решил идти. А там купца встретил, он и сказал, что коль с дороги в лес подамся, то в полудня пути деревня будет, где можно припасами разжиться.
- Хорошо же ты прошагал. Про те места, что говоришь, я даже и не знаю. Я всегда тут жила. Ну и как тебе деревня наша? Гостеприимная? – усмехнулась старуха.
- Странная. Большая вроде. Да такая, что впервые столько хат и людей вижу. А вот дорог к ней нет. Тропы лесные, да и те поросшие так, будто и не хожены.
- Что правда, то правда. Уж не знаю, так это или нет, но вроде деревня наша всегда такой была, отрезанной. Пробовали дороги прокладывать, да лес их пожирает быстро. Место тут такое, что к нам путешественники редко забредают. Тихое, спокойное, мирное. Небогатое.
- Ну да, мирное. – Власт потёр ссадину на щеке.
- Осьмуша так тебя? – спросила старуха.
- Он. Ну и я ему тоже украшений оставил. – улыбнулся парень. – Так, что с ним случилось?
- По погосту гулял, вот что. – старуха дрожащей рукой вытерла скатившуюся по щеке слезу и жестом попросила воды.
Детям средь могил не место
Меня мать учила, что детям средь могил не место для игр. Да и делать детям на погосте делать нечего. Им же, что ни есть, всё игра. Да не это страшно, а то, что беззащитны они. Своего внутри ещё не накопилось, пустоты много. Ту пустоту зло и может занять, что средь покойников притаилось. Так с Осьмушой и произошло.
Дочь моя, Милица, совсем молодой была, когда Осьмуша у неё появился. Вот тебе, вроде как пятнадцать, а она на год младше была. И даже не знаю, от кого и как нагуляла. По сей день тайна эта. Думаю, от кого-то из старших, может и женатых. Потому и молчит. Да это ладно. Бабы и прежде в таком возрасте матерями становились. И ведь где-то в деревне случилось это, потому как на праздник плодородия не могла она ходить.
На тот год она последней родила. Под конец лета уже. Восьмым ребёнком за год в деревне внук мой родился, от того и имя такое дали. Многие за знак добрый посчитали, так как до этого по два, ну может три мальца и то, не всегда. А тут сразу восемь.
Ясноглазый, красивый. Очень милый ребёнок был. Крепкий, здоровый. Рос хорошо. А поскольку Милица моя пастушкой трудится, так он с ней целыми днями на лугу. Целыми днями молоко было в достатке.
Надышаться внуком я своим не могла, наглядеться. Уж такой послушный был, такой весёлый. Да вот, седьмой годок стукнул Осьмуше. Тогда у меня ноги и отказали от волнения.
Староста наш помер, бревном его притаило, как хату сыну своему строил. Всей деревней хоронили. И хоть говорили, что детей с собой брать не нужно, да ведь народ какой у нас. Кто не верит. Кто утверждает, что всегда дети по погосту бродили и ничего плохого не случалось. А кто и вовсе про традиции рассказывать начал, мол, чтоб любимому старосте у Кондратия спокойно и сытно было, первую землицу с лёгкой руки детишки должны бросить. Дескать, как самые невинные, любовью переполненные.
Проводили старосту. Дети землицу бросили, и пошли по погосту бегать и играть, пока взрослые усопшего оплакивали и зарывали в землю. Да только как собрались уходить, Осьмушу найти не смогли. Мальчишек спрашивать начали, а те говорят, что поссорились, он и вглубь побежал.
Искали его всю ночь, звали. А утром он сам к народу вышел. Испуганный, замёрзший, трясётся. Я, тогда как увидала его, меня от волнения удар и настиг. Две луны только и могла, что рот открывать, чтобы туда еды положили. А как в себя пришла, так и узнала, что внук мой будто умер. И будто подменили его. Злым стал.
Всех мальчишек побил, а одному пальцы на руке топором отрубил. Плотник наш его как то схватил и задницу ему розгами расписал за то, что он курам его шеи сворачивал. Так ночью хата плотника загорелась. А как потушили, зарезанным его нашли.
Изгнать хотели, да детей изгонять нельзя. Взяли с него обещания, что исправится. Он затих на время, а потом пуще прежнего начал бесчинства вытворять. Да только тогда уже боялись и слово поперёк ему сказать. Кто-то из парней, друзей его бывших, в драку с ним полез. И парень был здоровый, да Осьмуша ему спину, как камыш переломал, одним ударом ноги. Да пригрозил, что коль ещё будут попытки, не только виновника поломает, но и всех родных.
Вот только меня и мамку свою не трогает. Ко мне вообще не является, а с Милицей он по-доброму старается.
Народ судачит, что это отец его душегубцем мог быть. Да только я в это не верю. Не передаётся жестокость так. Сдаётся мне, зло он на погосте подцепил. Мне ещё бабка моя рассказывала, что некоторые мертвяки не хотят уходить как должно. Вот ты малой ещё, в это, наверное, и не веришь всё, как сверстники твои. Но знай, мир наш не только тот, каким видим.
Бывает, мертвяки живоедами становятся. Твари страшные, людей кушают. Бывает и трупоедами обращаются. Могут мраком обратиться или призраком. А бывают твари и ещё страшнее. Ты про таких и в сказках не услышишь.
Говорят, коль похоронить тяжёлую, дитя не вырезав, так то дитя и вырасти в утробе может. В мир проберётся и такой тварью обратится, что любой живоед испугается. Не боятся эти мертвородки ничего и никого. А убивать для них, это даже не для пропитания. Так, ради удовольствия. И людским законам они не подчиняются и законам силы гнилой.
Ты, наверное, думаешь, что из ума я выжила, дурь несу? Конечно, думаешь. Все так думают. Да только я в эти истории верю. Дед мой однажды сам с мертвородком повстречался. Но свезло, живым ушёл. Вот и верю я, что внук мой умер давно, а его подменил кто. Может мрак какой обратился обликом его, может туманник. Да только меня не слушают. Я же старуха глупая. Чушь несу, в сказки верю. Своими сказками традиции попираю.
Да вот только объяснить никто и не может, от чего Осьмой на погосте ночью бродит. А я знаю, что бродит он там. Вон, оконце это как раз на тропу выходит. И каждую ночь мой внук туда шныряет. А знаешь почему? А потому, что не внук он мой, а мертвяк облик его перенявший. А внук мой уже давно обглодан до косточек. Лежит он бедный, где-то там, под дождём и снегом. И похоронить косточки мои родные некому.
И ведь говорила я, что детям не место на погосте. Не место для игр это. Мёртвые тишину любят, покой. Да и среди мёртвых зло может притаиться. Но, не слушают меня и по сей день. Как хоронят кого, так и мальцов тащат. За три года всего одна девочка и один мальчик родились, да и их сберечь не хотят. А они же, беззащитные. Разум их открыт, чист. Можно заполнить чем угодно, можно заманить и растерзать, шкурки их злу любому на себя надев. Да я же старуха из ума выжившая.
Ночь на погосте
Бабка Алла, укрытая шкурой, тихо спала на своих нарах. Власт прикрыл печь, чтобы треск палений не сильно мешал. Да и чтобы свет из оконца на улицу не мерцал. Сев у окна он начал ждать.
Ночь была тёмная, почти глухая. Но, глаза мертвородка отлично различали тропу и того, кто шёл по ней, озираясь как вор.
Осьмой прошёл мимо хаты бабки Аллы не останавливаясь. Несколько раз ему казалось, будто позади кто-то шагает. Он останавливался, прислушивался, прятался в кустах, надеясь застать преследовавшего врасплох. Но, шаги стихали. Будто странное эхо баловалось.
Дойдя до погоста, Осьмой быстро направился вглубь, продолжая оборачиваться. Убедившись, что рядом никого нет, он улёгся на старую могилу и просто погрузился в плотную землю, как в воду.
Власт сорвал листок крапивы и стёр им со своего лба то, чем мазнул перед выходом из хаты. Мир вокруг изменился. Пока он был невидимым, для него всё было будто писано красками. Всё было как ненастоящее. Ночной темноты не было, не было погоды. Теперь же всё это вернулось и, будучи совершенно голым посреди погоста, парень немного ёжился от пронизывающего ветра.
Бродив возле старых могил, он пытался услышать кого-то живого глубоко под землёй. Пытался услышать биение сердца, дыхание. Но, этого не вышло. Но он услышал, как шевельнулся надгробный камень.
Из земли показался мертвяк. Это был сухой старик с горящими жёлтым светом глазами.
- Кто тут бродит? Кто покой нарушает? – хрипло возмутился мертвяк.
- Я брожу. – ответил Власт. – Да только не нарушаю я покой. Тихо брожу.
- Ты тихо. А эти шум подняли, что проснуться заставили. Хорошо, что мёртв я давно. А то с ума бы сошёл.
- Коль мёртв, чего не у Кондратия? – спросил парень.
- А мне откуда знать? Знать не прибрал он меня. Спал я себе в неведение и покое, пока эти не расшумелись.
- Кто расшумелся?
- Эти. Соседи мои. Буй, Вышан и этот, третий. Не знаю я его. В могиле Вышана расселись и орут так, что остатки разума закипают.
- А чего орут?
- Да кто их знает. Мне покоя хочется.
- Дедушка. – Власт оглянулся и немного поёжился от порыва ветра. – Позволь мне через твою могилу спуститься, послушать, о чём кричат.
- Да позволить то могу, только живым там делать нечего. Назад можешь не вернуться.
- За это не переживай. Ты только разрешение своё мне дай. Может и получится, что узнаю чего, и орать перестанут. Тебе покойнее будет.
Молча махнул рукой мертвяк и спрятался. Лёг Власт на могилу, глаза закрыл, вдохнул и почувствовал, как в сырую землю погружается мягко, как в перину. Оказался он в могиле тёмной, тесной. Гроб тут старый, гнилой уже. В гроб этот мертвяк укладывается. А вокруг водой место вымытое, вроде комнаты небольшой. Да где-то за стенкой комнаты этой крики и смех раздаются.
Поднял Власт кусок доски, что подле гроба валялась и давай тихонько землю ковырять. Ковырял – ковырял и дырочку в могилу соседнюю проделал. Такую, что одним глазом лишь подсмотреть можно. Стеночка тонкая оказалась, в четверть руки всего.
Смотрит мертвородок, а там пиршество целое. Вокруг стола гробы стоят, как лавки, а на гробах два мертвяка сидят и Осьмой вместе с ними. Пьют, смеются.
- Эх, Вадим, хорошо, что тебя в нашей деревне пристукнули. Хорошо, что к нам забрался. – смеётся один из мертвяков.
- Хорошо, что меня ваши тут прикопали. – засмеялся Осьмой. – Легко было очередной раз выбрался на свет. Первый раз очень мне трудно было.
- Ты про нас то, не забывай. – говорит второй мертвяк. – А то каждый раз повторяешь, рассказываешь. Сколько нам ещё ждать?
- Да вот, один малец подрастает. Сейчас ещё мал совсем, но ждать не долго. К тому времени и я до своего возраста дойду и полностью владеть собой буду.
- А может, взрослее кого заманишь? Ну, надоело в сырой земле валяться. Ну, скажи ему, Буй! – мертвяк толкнул в плечо второго.
- Вышан дело говорит. Малец то, один. Второму не достанется. Побыстрее бы. – посмотрел пустыми глазницами Буй на Осьмого.
- Пустое. Я в первый раз в мужика вселился. Так и он с ума сходить начал, и я в разуме его чуть не крякнул. Отчасти это в ваши края меня и завело, да и ваши меня пристукнули. – пояснил Осьмой. – С малыми проще, разум чистый. Бороться не умеют, пугаются легко. Останется лишь дождаться, пока до возраста своего, в котором помер, дорастёшь в теле чужом и всё. Перестанешь быть привязанным к старому телу. А взрослого труднее захватить. Я хоть и недолго возился, мне недолго до возраста сойтись было. Да как от старого тела оторвался, разум его уже свистеть начал.
- Ну, так, малец на деревне один. Второму то, как быть? – Буй нахмурил гниющее лицо. – Вышан в тридцать с хвостиком замер, а я и вовсе в пятьдесят. Это же, сколько ждать ещё потом? Хотелось бы и побыстрее уже начать расти в теле новом. Может, где ещё малец в деревне есть?
- Ну, так-то есть, только он бабой вырастит. – засмеялся Осьмой. – Кто из вас бабой хочет попробовать пожить?
- Ну а что? – задумался Вышан. – Я бы попробовал. Даже интересно, как это, в бабьем теле жить. Так что, Вадим, давай свою бабу тоже тащи. Сколько ждать то?
- Пару годков придётся подождать. Малы совсем. Разум их вас не уместит. Вот будет им годочков по пять – шесть, тогда и приведу. А пока подождать придётся.
Поблагодарил Власт мертвеца, что позволил ему в могилу спуститься, дыру в стене землёй сырой залепил и обратно, под небо ночное выбрался. Труднее было подниматься, да сумел. Аккурат до зорьки успел в хату к бабке Алле вернуться. Рассказал старухе всё, как есть. С недоверием бабка посмотрела на постояльца своего. Где это видано, чтоб живой человек в могилу спуститься мог?
- Есть секреты в мире нашем и такие, что и ты не знаешь. Да только сдаётся мне, что внук твой не мёртв. Вадим этот сказал, что нужно ему дождаться, пока внук твой возрастом с ним не сойдётся тем, в каком он умер. Вроде только тогда со своим телом старым связь потеряет. А для двух других он как раз мальцов, что в деревне вашей есть, присмотрел. Через пару годков хотят они их занять. И сдаётся мне, что знаю я, как внука твоего вернуть. Мне бы узнать, где тот Буй схоронен, и где ваши схоронили этого Вадима. – Власт рассказывал, обтираясь мокрой тряпкой и одеваясь.
- Буй? Скорее это тот Буй, что жену свою по ревности убил. Я тогда ещё молодая была. А вот про второго я впервые слышу. Это тебе из мужиков кого-то спросить нужно. – прошептала Бабка поглядывая на оконце, будто опасаясь быть подслушанной.
Как рассвело, отправился Власт в деревню. Притаился у трактира и ждать начал. Как приметил того мужика, что велел ему у Аллы заночевать, так камешком бросил в него и тихонько подозвал.
- Ты какого тут трёшься? У тебя голова лишняя? – мужик, озираясь, забрался в кусты, где Власт прятался.
- Дело есть. – прошептал Власт. – Нужно мне знать, где похоронен мужик, которого звали Буем. А ещё знать мне надо, куда прикопали некого Вадима. Не из ваших он. Но тут его кто-то заколбасил.
Как услышал мужик имя это, так в лице поменялся. Схватил Власта за тулуп и бегом за трактир. Через кусты протащил и в какую-то яму вместе с ним спрыгнул.
- Ты откуда про это знаешь? – спросил мужик.
- Какая разница? Но коль не узнаю, где закопан он, беды ждать придётся. Да такой, что ваш Осьмой вам цветочками ароматными покажется. Трое их станет. Вижу, знаешь ты, где прикопан.
- Конечно, знаю. Мы его с мужиками и прикопали, после того, так башку его пополам раскололи. Лет шестнадцать назад он к нам пришёл. С виду мужик обычный, да дурным оказался. Дочку бабки Аллы малую спортил. А парнишка, пастушок, дружил с ней, так он его смотреть заставил, а потом в кадке утопил, чтоб тот не рассказал ничего. Милицу не успел, или не захотел. Запугал только, чтоб молчала. Да она мне рассказала. Пастушок тот, сынишкой моим был. – глаза мужика намокли от наступающих слёз.
- Так вот. Теперь мужик этот в Осьмом поселился. И надо сделать так, чтоб больше прыгать он так не мог. Говори, где прикопали?
- Не смогу объяснить. Могила неприметная. Сынишки моего. Да только сынишки там нет. Я его в тайне огню придал. А скота этого в могиле зарыли мы с мужиками. Покажу я. Только ты иди один, а я позже подойду.
- А Буя где искать?
- С тем проще. Иди вглубь погоста, там сосна корявая, молнией разорвана. Обойди её так, что бы большая её часть, была над тобой. Вот там и найдёшь. На камне имя выбито.
Выбрался Власт за деревню, по пути лопату умыкнув. Первым делом к могиле Вышана прибежал. Рыть начал. Копал, да и провалился в дыру водой вымытую. Смотрит, гроб тут валяется, а в нём мертвяк. Обвязал парень мертвяка верёвкой, сам с трудом выбрался и его под небо дневное вытащил. Засыпал соли в глазницы пустые и потащил в сторону сосны корявой. Могилу Буя нашёл, выкопал его и тоже, солью глаза засыпав, рядом с Вышаном положил. Наломал веток сухих с сосны, обложил мертвяков и поджёг. К тому времени и мужик подоспел.
Пошли они с Властом через погост, к той самой могиле, где Вадим прикопан. Да только рыть начали, как крик раздался. Смотрят, бежит Осьмой и поубивать грозится. Как почувствовал, что дело оборот против него принимает.
- Ты делай что должно, а я его задержу. Мужиков я предупредил, они подоспеют, помогут. Ты, главное, рой быстрее. Он не глубоко.
Схватился мужик в рукопашную с Осьмым, да силы неравные. Тот сильнее оказался. Бьёт мужика, а тот только и может, что висеть на здоровяке этом, удержать пытаясь. А Власт что есть силы старается землю рыть и радуется, что усталости для него, как для людей привычной, нет.
Тут и деревенские подоспели, драка началась. Осьмой то одного приложит, то другого. А те только и знай, удары ловят, зубами плюются. Швыряет их так, будто они дети малые. И не смотрит, что он один, а их пятеро. Они ему и синяка поставить не могут. Разве что задержать пытаются. Одного мужика схватил здоровяк за горло, да душить начал, требуя чтобы другие отошли
- Эй, дурак! – закричал Власт. – Ты клешни свои разожми. Погляди, чего я тут в землице откопал.
Смотрит Осьмой, а парень мертвяка, как куклу тряпичную, держит. Трясёт над землёй так, что части отрываются, и смеётся.
- А ну, положи! – крикнул Осьмой и отбросив мужика, кинулся на Власта. Да тот соль в глазницы мертвяку засыпал.
Заорал Осьмой, за глаза схватился. Ослеп он одним мигом. Тут Власт ему с разбегу двумя ногами в грудь и пнул, что тот как полено, трижды кувыркнулся. Тут и мужики расчухались, связали орущего парня.
Натаскал Власт веток сосновых сухих, просмолённых, маслом полил и, бросив на них труп трухлявый, подпалил. Заорал Осьмой так, будто его жгут и затих вскоре.
Как мёртвого, Осьмого в деревню принесли. Да только как Милица прибежала, так он глаза и открыл и заплакал. Обняла его мать, к груди прижала. А тот ревёт как маленький и только и повторяет, что страшно ему было. Только и повторяет, что не будет больше убегать.
Как успокоили, так и оказалось, будто для него и не было всех этих лет. Всё что помнит, что на погосте потерялся и бродил. А сколько бродил, и сказать не может. Может день, может меньше. Всё ни как не мог выйти. Только и делал, что про мать и бабку всё время думал, небеса просил, чтобы хорошо всё с ними было, чтобы вернуться к ним.
К бабке повели Осьмого. Та как увидала внука, так с трудом, но сама с нар своих встала. Обняла внука, расплакалась. Присела, а он рядом. Так и сидели обнявшись. А как люди внимание обратили, так и оказалось, что бабка Алла умерла. С улыбкой на лице отстрадала.
Власт хоронить помогал. Сам место для могилы выбрал, сам рыл. Да так, что бы по всем правилам, а не абы как. Чтобы спокойно старушке было, мирно. И вся деревня старуху пришла провожать, так как каждый себя виноватым чувствовал перед ней за то, что из страха перед Вадимом, боялись навещать. Только детей на этот раз на погост не пустили. Нечего детям на погосте делать. Не место это для детей.
А как проводы закончили, так Власта пригласили погостить в деревне. Он и не отказался. Каждый ему приветлив был, хоть и странным его считали. Но, даже старики с ним как со взрослым, наравне были, хоть с виду он совсем на малого похож был.
Под старой сосной
Ночной ветер по погосту гулял. Вылез из могилы Буй и к Вышану отправился. Да только шибко удивлён был. Раскопана могила Вышана, а того и вовсе нет.
- Вот ведь гады. – нахмурился Буй. – Неужели без меня решили мальца занять. Ну, попадись вы мне. А ещё товарищами звались.
Постоял, и, нахмурившись, обратно пошёл. Бредёт, скрипит сухими костями. Уже до могилы своей добрался, да в сторону глянул. Смотрит, а могила дела его, в честь которого и он назван был, тоже разрыта. Да и деда там тоже нет. А чуть поодаль костёр тлеет.
- Что за чудеса такие? – прошептал мертвяк. – Да ну вас. Зароюсь я лучше и затаюсь.
_____
Подписывайтесь на канал, подключайтесь к ЧАТу, чтобы ничего не пропустить.
Ну а полный список сказок вы сможете найти в Путеводителе.