– Николай, одиночество не в смысле того, что ты чувствуешь себя одиноко, но скорее где ты предпочитаешь пребывать в компании самого себя. Оно тебе дало, наверное, то самое развитие.
– Нет, ты знаешь, что мне это очень дало, когда я оказался в Москве, и это же все-таки такой сложный момент, когда ты входишь в новый коллектив в подростковом возрасте. Конечно, новичка всегда воспринимают в штыки. Когда начались бойкоты, мне было все равно. Они думали, что они меня чем-то наказывают, а на самом деле они мне дарили возможность с ними не общаться, потому что мне настолько не было интересно с моими московскими одноклассниками. Люди, которые меня окружали, не знали половины того, что я уже прочитал, посмотрел, увидел и т.д. Потому мне эти дети все были очень смешны.
– Тебя бойкотировали, потому что ты был не из Москвы? Или потому что ты был более талантлив и это ощущалось сразу?
– Там все было. Там было и то, что я был способнее. Во-первых, у меня говорок был, я с таким странным акцентом говорил. Так как русский основной, но няня украинка, мама грузинка, отчим у меня армянин – и на всех языках этих я говорил. И где-то я окал. У грузин нет буквы е. Я говорил э. Пионэр, рэльса и т.д. Потом я переучился.
А потом, когда я приходил на общие репетиции, ты понимаешь, я был способнее всех детей. И конечно, тут было очень сложно, потому что со мной в основном девочки начинали ругаться, потому что если надо было поднять ногу, я поднимал выше.
– А почему девочки ругаются? Ты же не прямой конкурент им?
– Ну, мы там стояли, ножку бросили. С одной стороны девочки и с другой. Подходили такие центровые девчонки: ну, что ты, лучший, что ли? Такое абсолютно провинциальное хамство какое-то.
– Как ты реагировал?
– Когда от меня требовали, чтобы я опустил, – я еще выше поднимал. Они не на того напали. Меня нельзя было пугать. Моя мама это поняла очень быстро. Я очень плохо ел и на меня не действовали угрозы: не поешь – не встанешь. Я мог просидеть сутки и не притронуться.
– Вы сидели вместе целые сутки? Шутишь?
– Не шучу. Меня перебить в доме не мог никто. Со мной можно было договориться, указать – нет. И мама, поняв то, что у меня такой вот странный характер, что со мной надо договариваться, она это все время делала. Но когда это пошло в театре... Если на меня кто-то хоть как-то надавливал, если этот человек у меня не пользовался авторитетом, как мои педагоги, я не подчинялся.
– А друзей каких-то нашел? Много ли тех, кого ты мог бы назвать? Или есть ли они вообще, кого ты мог бы назвать лучшими друзьями?
– Из ровесников не очень много.
– То есть те, кто старше? Те, кто младше?
– В основном те, кто старше.
– Это такой несколько грустный путь, нет, когда... нет страха состариться в одиночестве?
– Вообще нет. Как можно состариться в одиночестве, если есть интернет? Я вообще не понимаю.
– Интернет сегодня отдаляет людей еще дальше.
– Не знаю. Я с интернетом нашел такое счастье, потому что раньше мне приходилось ходить по библиотекам, искать какую-то информацию где-то. А когда появился интернет, я с таким наслаждением туда нырнул. Я поначалу нырнул во всякие гадости, где форумы и так далее. Но быстро очень от этого ушел. Я никогда не читаю рекламу. Просто моментально блокирую звук и т.д. Я никогда ничего, что меня хоть как-то может раздражать, не смотрю. До меня невозможно довести информацию, если я ее не хочу получить.