Мемуары Тамары Петкевич под названием "Жизнь — сапожок непарный" чем-то очень напоминает книгу Евгении Гинзбург "Крутой маршрут". Наверное, потому, что судьбы у героинь схожи, просто Гинзбург сама была партийной дамой, а Петкевич была дочерью крупного партийца тех времен. Очень интересно читать страницы воспоминаний о детстве, которое было в разы благополучнее, чем у многих ее ровесников тех лет. Правда, благополучие кончилось, когда отец был арестован.
Сама же Тамара сначала уехала в ссылку вслед за мужем, с которым она познакомилась в тюремных очередях в Кресты, когда носила туда передачи отцу. Арестована она была позже, уже во время войны, в 1943 году по приснопамятной статье. 58.10, за антисоветскую агитацию. Семь лет она провела в лагерях. Как и у Гинзбург, у Петкевич в лагере был роман с лагерным врачом, правда, роман этот, в отличие от судьбы Евгении Гинзбург, кончился очень печально: Тамара родила сына, ребенка забрал себе отец, пообещав, что вернет после того, как она отсидит положенное. Но ребенка ей так и не вернули, и страницы, в которых рассказывается о таких редких встречах с сыном и попытках его вернуть, наверное, самые тяжелые.
Вечером следующего дня я упросила конвоира, «пока буду с ребенком», посидеть в коридоре поликлиники. В кабинете, куда меня провела Вера Петровна, свет не горел: «в целях конспирации» — как она сказала. С улицы прямо в окно светил яркий фонарь. На сей раз Юрик незамедлительно пошел ко мне на руки. Я, наконец, прижала его к себе, ждала, что Вера Петровна скажет: «Мне надо по делу, сейчас приду!» Она не уходила.
Юрик затих. Я знала, чувствовала, что вот-вот в нем проснется то, что не определяется словами, — живая наша нить, связь, в тоске о которой я изнывала, старела. До физической боли, до помутнения рассудка мешало то, что Вера Петровна, не умолкая, что-то говорила, спрашивала. Я уже поняла, что она тараторит намеренно, чтобы разбить возникшее в полумраке настроение близости. «Это лишнее, это нам не нужно, — отклоняла она мои бедные подарки: лошадь, сшитое мною для сына. — У него все есть. И вообще дом ломится от игрушек. А пирожные? Ему их нельзя…»
Даже для тактических ходов ее тарахтение выглядело нервическим перебором. Мне было не до того, чтобы вникать в причины ее вздернутости. Я держала на руках своего мальчика, а в коридоре ждал конвоир...
В лагере Тамара Петкевич, благодаря тому, что до ареста работала театральным художником, попала в труппу лагерного театра. Работа эта ее спасла и физически, и духовно, после освобождения она продолжила работать в театрах Шадринска, Чебоксар и Кишинева.
Благодаря театру Тамара встретила в лагере и свою самую большую любовь - Колюшку, Николая Теслика, тоже артиста из лагерной труппы. Когда они встретились, ее срок вскоре окончился, Тамара вышла из тюрьмы, а ему оставалось сидеть еще 3 года.
Она не уехала, осталась жить недалеко от лагеря. Ждала и считала дни, когда Теслик выйдет на свободу. Николай нашел место на зоне, а она на воле нашла маленький бугорочек, откуда им было друг друга видно, и они устраивали себе такие вот "свидания", где просто смотрели друг на друга. Эти "свидания" были даже тогда, когда Николай тяжело заболел и попал в лагерную больницу.
Предупрежденный записками, он ждал моих появлений, которые называл «восходами солнца». Подходил к форточке. Иногда мог подать знак о самочувствии. Уточнял в письмах: «Все глядел в окно, ждал появления моего родного личика. Я считал, что твоя труба — третья. А ты вышла ко второй. Она мне не видна. Доска у забора возвышается, на коей лампочка, и только когда ты на секунду показалась у третьей, я подскочил к форточке…»
— А ну, слазь! — кричали мне вохровцы с вышки.
Но Колюшка ждал «восходов», и я лезла на крышу. Наиболее рьяные наводили на меня пулемет: «Немедленно сойди!»
Под дождем за дряблый тес не всегда можно было зацепиться.
Соскальзывала на землю. И снова забиралась наверх. Мало-помалу вохровцы привыкли. Некоторые перестали «замечать». Я им кивала головой: «Спасибо, человече…»
К сожалению, Тамара его не дождалась, Николай тяжело заболел и умер в лагере. Всех хоронили в общей яме, но конвоиры после слезной мольбы Тамары ночью вывезли тело Николая на телеге и отдали ей, чтобы Тамара смогла его похоронить по-человечески.
