Когда в наш поселок провели Интернет, я первым делом нашел Машку в этом, как его… Фейсбуке. И не узнал! На фотке она стояла, расставив ноги – длинные, стройные – и такие гладкие... В руке кнут – нафига? Я сразу отлайкал ее с головы до ног, отправил запрос во френды и написал: «Машка, а кнут зачем? Ты ж клялась, что больше никогда пасти баранов не будешь».
Мне было стремно – а вдруг не ответит? Зазналась поди в своей Москве! Но ответ пришел почти сразу: «А я их и до сих пор пасу. Только теперь они мне за это платят». Я не понял – как это бараны могут платить? У них же денег нет! Но уточнять не стал – поржет еще над отсталым колхозником.
Еще одна вещь – Машка отродясь была Фарафонькиной, а в Фейсбуке написано «Домина». Замуж чтоль вышла? Но на фотках она везде одна. Только на одной рядом с ней на коленях стоял какой-то придурок в костюме и с галстуком. Это они так в столице прикалываются чтоль? Спросил, она опять ответила чудно: «Я теперь не замуж выхожу, а женюсь и это моя невеста». Что за хрень? И детей нет.
Смотрел ее фотки, вспоминал наше детство и юность. Ночью аж уснуть не мог. Пошел к сараю, сидел над рекой, смотрел на отражение звезд и курил. А ведь как мы с ней зажигали, эх! Помню, папашка ейный алкашом был запойным. (Ну как и почти все наши мужики.) Так-то он был тихий, смирный, жена на него покрикивала. Но если напьется до зеленых чертей, то все! Жену и Машку гоняет по всему поселку!
Вспомнил как украл мопед, и мы с ней поехали далеко-далеко, чуть ли не за десять километров. (Так далеко еще никогда не ездил.) Я орал что-то (бухой был), она визжала (тоже под мухой). Потом бензин резко кончился, и мы оказались чуть ли не у Самодуровки. Как сейчас помню – дело к осени. Комаров уже нет, зато по ночам стало холодновато. Залезли в колючий стог погреться, ну а там дело молодое. Хехе. Методом тыка.
У Машки потом мать на платье пятно обнаружила, чуть не прибила ее. Но от папашки это дело скрыли. Моя мать всегда Машке улыбалась. Планы строила на нашу жизнь после школы.
А после школы Машка резко исчезла.
К утру я кинул последний окурок в курган из его собратьев, и пошел сквозь сырой туман на станцию – за билетом.
Ну, как в Москве в метро заблудился, писать не буду. Все вокруг сумасшедшие, напролом прут, никто ничего не подскажет. Толкаются, голова кругом идет. Мент сначала документы спросил, но оказалось, что мы с ним земляки! Из соседнего района. Подсказал куда идти.
Иду, значит, к кафе, где договорились встретиться. Вижу – стоит Машка возле черного спортивного «Мерса» и типок такой весь прилизанный, модный. Качок. Бред Питт, мать его. Посмотрел на свое отражение в витрине и что-то грустно мне стало. А потом вижу – Машка ему пощечину хлобысь! И вдруг этот тип при всем народе на колени перед ней встает и туфли ей целует! А она в таком костюме черном, облегающем. Блестящий такой. Всякие бабы в кино про суперменов в таких играют. У меня аж встал.
И она так носком туфли его в рожу тычет. А он как кутенок тычется рожей, чуть не скулит. Я аж офигел. Ну и приколы в вашей Москве! Но успокоился – такой придурок мне не конкурент.
Машка меня увидела и что-то типку сказала. Тот со слезами сел за руль и дал газу. Все бабы на улице заоборачивались. Обнялись мы с ней, поцеловались (в щечку, по-дружески…). Смотрю – покраснела что-то, глазища свои зеленые распахнула. Ту ночь в стогу вспомнила – и другие ночи и дни тоже. Погладила меня по руке. И тут же почти оттолкнула. Пошла в кафе первая, вся такая важная, типа директорши.
Ну я за ней. Сидим, значит. Рассказывает в какие страны ездила – и туда и сюда. Весь мир объездила. Интересно на какие шиши?
- Лучший рассвет в моей жизни был на вершине Хачу-Торчу (или как-то там, не помню).
- Машка, а помнишь ты говорила, что лучший рассвет был, когда мы сидели у коровника?
Тут какая-то модная парочка рядом с нами стала хихикать. У Машки из ноздрей пар повалил, как у молодой и горячей кобылы:
- Ты меня, Ваня, с кем-то путаешь! Какой коровник? Я столичная штучка и даже слов таких не знаю!
А сама-то навозу сколько перетаскала, руки все в мозолях от лопаты были! Это теперь у нее маникюры-педикюры на каждом пальце. Ногти какие-то разрисованные.
- Маш, - спрашиваю, - а почему ты теперь «Домина»? Если ты замуж не выходишь, а женишься.
Те модники рядом с нами вообще ржать стали. Машка вскочила и говорит (а глазища сверкают, только теперь как-то недобро):
- Приходи вечером, узнаешь. Адрес скину в Вотсаппе. Хоть это ты знаешь, что такое?
- Знаю, конечно! У меня даже Телеграмма есть, - гордо ответил я.
Тут уже и бармен зареготал аки мерин кастрированный. Я даже сахарницей хотел в него запустить.
Она не менее гордо процокала шпильками, отчего я опять возбудился, и хлопнула стеклянной дверью.
Вечером пришел. Стучу в дверь. Открывает. У меня челюсть об коврик придверный стукнулась: шпильки, чулки на подвязках, трусы кружевные черные, и лифчик такой же. И на руках еще черные перчатки до локтя. Вытаращился на нее и слова сказать не могу.
Тут соседняя дверь открывается, и бабка какая-то ехидная высовывается:
«Машенька, добрый вечер! А вам уже квитанция за коммуналку пришла?»
Машка шипит мне: «Заходи давай быстрей!»
Зашел как зомби из фильмов этих американских и тут же к ней. А она по рукам бьет, как кошка злая: «Не так сразу!»
- Хочешь, - говорю, - выпить сначала за встречу?
- Нет! Сегодня у меня будет ночь возмездия! Иди в душ!
Я не понял, но обрадовался.
Выхожу голый - уже с поднятым перископом. Машка уже лежит на кровати и кнутовище в руках крутит. Меня увидела, заулыбалась, но потом снова строгой стала. Как наша классная Надежда Евдокимовна. Старая грымза. Встала медленно, важно, и говорит: «Иди к стенке».
А там стенка какая-то специальная – с цепями какими-то, блоками.
- Становись, - говорит, к стене лицом и суй туда руки.
А там реально кандалы! Как в кино про средние века.
- Это зачем? – спрашиваю, - я лучше в тебя суну.
- Это прикол такой. Московский. А в меня потом.
Ну я пожал плечами – мне все равно. Сунул. Она защелкнула их и как обрадовалась!
- Ну теперь я тебе все припомню! И коровник, и навоз, и то, что сигареты в тарелке тушишь, как мой батя проклятый!
Выдвинула какой-то ящик, стала вытаскивать разную хрень. Какие-то члены гигантские, приборы. Но я думал, что она прикалывается. А потом подошла и как даст мне плеткой по спине! Я аж взвыл от неожиданности.
- Это, - говорю, - Маша, херовый прикол и мне он ни разу не нравится.
- А мне похер, - отвечает, - через несколько часов понравится. Сучку из тебя делать буду.
И тут что-то мне так больно стало. А я ж все эти годы на лесопилке работал. Сначала мы бревна пилим, шкурим, а потом я их в кузов бросаю. Погрузчика-то у нас нет. И так каждый день по несколько часов. Меня мужики даже впятером побороть не могут.
Ну, взял я, выдернул эти цепи. Машка как завизжала! Как тогда, на мопеде. И удирать. Выломал я с одного толчка дверь в ванной и ее вытащил оттуда в ту комнату. Сам привязал к стене и хорошенько так, по-отцовски, выпорол кнутом. До фиолетовых пятен на жопе. Она сначала орала, но потом я среди ее хреновин кляп нашел и заткнул ее.
Выпорол, а мне все равно больно и досадно. Полил спину йодом и стало еще больнее, аж на стенку лезть охота. Перетерпел и понял, что я буду делать. Снял с нее цепи (запасные), обклеил руки скотчем, обмотал ковром и понес вниз, на улицу.
С шеркарингом, или как там его, разобрался за пять минут. Кинул ее на заднее сиденье и повез к себе домой.
- Я тебе, - думаю, - устрою Сталинград!
Ну, ехать-то не так долго. Привез к себе и определил в заброшенную баню у нас на участке. Папашка ейный давно спился и умер где-то под забором, а мать уехала. Посадил Машку на цепь как собаку, и стал пороть каждый день. Первые две недели она на меня нехорошо смотрела так, исподлобья. А потом оттаяла. Через месяц я ее снял с цепи, и она сама встала передо мной на колени. Ноги стала целовать, дурочка.
Я ее отправил в огород – сезон уже на носу! Пахать надо, копать и пропалывать. Ну и навоз из коровника кто будет выносить? А я с кнутом тем самым, московским, хожу да подбадриваю ее по жопе иногда.
Скоро у Машки весь маникюр слез, мозоли появились и мы снова стали встречать рассветы у сарая над рекой.