Наказал молоком», что тоже для него было ново, потому что он не помнил, чтобы мать делала ему в детстве так больно. «Я даже лежу

— Откуда ты это знаешь? — удивилась Гудруна. — Ведь тебе только четырнадцать лет!

Но все ее слова и вопросы были напрасны. Ирландец не отвечал, и это казалось ей уже странным. Ей все еще не верилось в то, что она наконец-то пришла в себя, вновь обрела свободу и снова может жить как прежде. Почему же она лежит, и не произносит ни единого слова? «Может быть, у меня отнялся язык, когда он бил меня? „ Мне стало страшно. Она уже готова была кричать, но внезапно тишину разорвал его голос, такой властный и повелительный, что у Гудруны по спине пробежал мороз.

Как я дошла до жизни такой?

За что мне палка палача?

«Ирландца, похоже, собирались бить, и ему это не очень нравилось.

Бедный малыш, — думала Гудру-на,  — ну куда же смотрит его мать? А сам этот урод, который его отец, видно, не мог справиться с ним — вон как он его вздул, вместо того, чтобы просто поучить! Но почему же она не вмешивается? Она же отлично знает, что с пьяным никаких хлопот! Зачем она не убежала тогда? Теперь бы она уже сидела в тюрьме. А ее сын и не догадывается, что его отец его настоящий отец! Это все равно, что сказать ― и мать тебя бросила! Не испытывая ни малейшего раскаяния, он продолжил песню.

О, плывут на крыльях то ли осы, то ли мошки,

Песню поют: «Как жесток этот мир!

Видно, и мать была ему немила,

Значит, и он не знал, как любить.

Вы, так называемые друзья,

Посмотрите: бедняжка глухонемой,

Затуманен он злой непогодой,

Запутался в жизни не по уму.

Чтобы легче жить,

Чтобы горя не знать,

Может, ты, Россия,

Не забудешь нас.

Сбрось же с нас цепи,

Мы не рабы!

Пусть враги ликуют,

Победоносны