Что такое коммунизм? Согласно учению марксизма‑ленинизма, это возможный государственный строй с общественной собственностью на средства производства, экономическим принципом «от каждого по способности, каждому по потребности» и социальной парадигмой «человек человеку друг, товарищ и брат». Всё, конец формулировки, любая другая, хоть чуть обрезанная, хоть слегка дополненная, автоматически вырождается в пристрастное, ситуационно‑конформное толкование.
Устраняя первыми двумя положениями производственно‑хозяйственный феномен владения одним процентом землян девяноста процентами земных богатств (как это наблюдается сегодня — после чуть менее чем полувекового постсперестроечного торжества капитализма), на практике коммунистический строй достижим при любом уровне развития науки и техники и в са́мой краткосрочной исторической перспективе. Если вспомнить, что на публике даже столпы капитализма и монаршие особы норовят похвастать скромностью в быту и воздержанностью в еде и питье, то коммунизм только освободит их от суетной конкуренции и бессмысленного накопления личного капитала и потому уже обещает быть гораздо менее разорительнее диктата рыночных отношений и гораздо менее утопичнее свободы и демократии в условиях имущественного неравенства, каковое, в свой черёд, споспешествует реализации главным образом сомнительных или откровенно отрицательных человеческих качеств юридического и физического лица. Средний класс, объявленный движущей силой государства и при систематических капиталистических банкротствах и дефолтах составляющий стихийную, нестабильную прослойку между процентно стабильными высшим и низшим классами, при коммунистическом способе товарного производства и распределения явится его неизбежным следствием, станет единственно возможным классом в отсутствие каких‑либо форм экономического и социального неравенства.
Чтобы при упоминании коммунизма перестали мерещиться ниагары крови работников умственного труда и джомолунгмы обглоданных детских трупиков, достаточно хотя бы изредка переключать мозг с режима внешней информационной обработки в автономный режим здравого смысла и повседневной житейской логики. Кому, если смотреть в корень, может не понравиться вышеприведённая классическая формула, простая и исчерпывающая как дважды два? Только ненасытному одному проценту, считающему душевную простоту хуже многомиллиардного воровства, заказывающему завтраки, ланчи, обеды и ужины авиарейсами дальнего следования и эксклюзивную одежду с обувью отправляющему в мусоросжигатели после часа или двух непрерывного ношения. Остальным претит не коммунизм, которого ещё и близко не случалось, а тот его образ, который этой однопроцентной братией был измышлён изначально и поддерживается ежесекундно всеми возможными средствами и способами на протяжении вот уже двух без четверти столетий. Всё, что с момента публикации «Манифеста коммунистической партии» происходит в мире плохого, априори вменяется в вину коммунизму, а с учётом атеизма как его обязательного идеологического модуля, необходимого для предупреждения наиболее опасного варианта разделения людей — по конфессиональной принадлежности, злодеяния призрака коммунизма вообще должны начинаться с тьмы над бездной , которая, как гласит одна застарелая и гнетущая еврейская легенда, имела место до начала зарождения Вселенной.
Некий доморощенный библеист пишет на Самиздате, лишь самую малость не дотягивая до тьмы над бездной:
«“Адам” означает красный. Понимаю, что это связано с цветом глины, из которой человек был создан. А если посмотреть политически? Получается, что Адам — первый коммунист. И Ева его — тоже коммунистка, не терпящая частной собственности. Всё вокруг — общее, думает она, а какое‑то одно дерево — частная собственность, принадлежит Богу. Такого она не потерпела. Чего тут церемониться? Надо экспроприировать.
Между прочим, змей‑искуситель здесь выступает в роли Карла Маркса и Ленина одновременно. Всё — ваше, берите, пользуйтесь. Чужое — прекрасно, вкусно и полезно, обогащает знанием.
Идём далее. Сынок Адама и Евы, Каин, пошёл по родительским стопам — развязал первую Гражданскую войну. Поднял руку на брата. Зависть, конечно, но не только. В основании всех гражданских войн — что́ лежит? Правильно: какая идея обустройства жизни вернее? Вот Каин и доказал, как доказывают коммунисты, дай им волю».
Право, монументальная художественная композиция вырисовывается, достойная кисти коммуниста Сикейроса: комиссарка Ева (партбилет № 2, если усомниться в историчности хотя бы наделённого разумом, речью и даже нижними конечностями змея‑искусителя) в окровавленной тельняшке из свежесодранной шкуры зебры, с окровавленной кубинской сигарой в зубах и с окровавленным ледорубом наизготовку экспроприирует излишки урожая с дерева познания добра и зла мелкого частного собственника Иеговы — воистину непостижимой, сверхъестественной в своей недальновидности и классовой слепоте мыслящей субстанции. А на заднем плане иудобольшевик Каин уже заносит смертоносную связку серпа с молотом над кулаком‑единоличником Авелем, мирно распевающим за купанием белого коня в Фисоне: «Древа познания гроздья душистые…».
Пользуясь единственно непредвзятыми в приведённой цитате словами, да и то вспомогательными и образными, идём далее. В исследовании «Миф о шести миллионах» американского пионера отрицания Холокоста историка Х., впервые изданном в 1965 году без указания авторства, говорится дословно следующее (жирный шрифт здесь и далее нашенский): «<…>автор данного труда ни на миг не пытается оправдать или утаить бесчисленные жестокости, совершённые разными садистами в концлагерях Третьего рейха, многие из которых были коммунистами, проникшими в охрану»; «при красной власти имело место больше жертв среди евреев, нежели при нацистской»; «Затем наступила Вторая мировая война, а вместе с ней — распространение коммунизма и страдания для всей Европы» (прямо шедевр софистики: поди разбери, что распространение коммунистических идей стало возможным не с началом, а с окончанием мировой бойни и всеевропейских страданий). Вопреки ожиданиям, мистер А. Н. Оним не делает попыток сразу фюрера выставить коммунистом, пробравшимся на самую верхушку НСДАП, напротив, изображает его мучеником, сложившим голову во имя защиты мира от красной заразы: «Гитлер рассматривал борьбу Германии с Великобританией и Соединёнными Штатами как катастрофу для западной цивилизации и триумф для коммунизма»; «Принимая тезис<…> о том, что Рузвельт был главной движущей силой в развязывании войны 1939 года, Гитлер добавляет, что, возможно, американский президент, в конце концов, сделал миру одолжение, вынудив Германию иметь дело с коммунистической угрозой до того, как стало слишком поздно»; «Война, навязанная Гитлеру Западом, закончилась грандиозной победой для коммунизма и сокрушительным политическим и моральным поражением для всех остальных» .
В книге, вышедшей через два года после зверского убийства президента Кеннеди и жуткой плёнки портного Запрудера, говорится об «отвращении от гнусных подробностей попытки покушения на Гитлера от 20 июля 1944 г.», о безусловной согласованности политики СССР и Израиля по дискредитации национал‑социализма, хотя на тот момент страны уже разрывали дипломатические отношения между собой, а немногим позже рассорились окончательно и не поддерживали никаких политических, экономических и культурных контактов вплоть до распада СССР в конце 1991 года. Что касается генеральной темы исследования, высокоучёный университетский профессор говорит о глубоком шоке, испытанном фюрером даже при известии о бескровной Хрустальной ночи; о печальном изумлении эсэсовцев, которое они выражали при обвинениях против их организации; цитирует руководителя третьего отделения РСХА Отто Олендорфа, чьи эйнцзацгруппы и зондеркоманды «часто вынуждены были предпринимать энергичные усилия по предотвращению еврейских погромов, которые организовывали местные жители в России в немецком тылу»; отвергает достоверность фотографий гор трупов на том основании, что на аналогичных фотографиях, предъявленных в вину немцам в Первую мировую войну, оказались запечатлены «евреи (и не только), убитые в погромах, имевших место в царской России ещё до 1914 года». Наконец, сей, с позволения сказать, политолог приводит историческое свидетельство, отражающее, как видно, единственно разделяемую им оценку реальных масштабов холокоста: «Эйхман признался Таддену, что в 1944 году в Словакии имел место случай, когда во время транспортировки из Венгрии в Польшу был убит один еврей, но он настаивал на том, что это происшествие является редким исключением».
Ой‑вэй , кто же этот злосчастный еврейский пассажир спального вагона «Восточного экспресса», которому одному‑единственному не повезло спалиться в непреднамеренной, шальной вспышке индивидуального холокостишки? И на кого собранные милейшими гестаповскими пуаро улики однозначно указывают как на убийцу: на словака Гусака, венгра Кадара, поляка Ярузельского или, как у Агаты Кристи, на всех скопом? Железное алиби лишь у «железного Эриха» — с 4 декабря 1935‑го по 27 апреля 1945‑го ротфронтовца Хонеккера из камеры‑одиночки гестаповской тюрьмы Моабита разве что на допросы в камеру пыток выводили.
О грозных симптомах, что антикоммунистическая паранойя мистера Х. перешла в последнюю, неисцелимую её стадию, говорит не то, что он практически каждым своим абзацем противоречит фактам и логике, но то, что он самым бесцеремонным образом противоречит собственным же понятиям и суждениям. Так, назначая СССР основным виновником еврейских потерь во Второй мировой войне, он попутно клеймит Союз как единственную в мире неадекватную страну, где антисемитизм карался смертной казнью, а современные выходу книги попытки западной прессы выдать советский антисионизм за антисемитизм отвергает одной фразой: «Уверенное положение евреев в СССР и отсутствие там каких бы то ни было антиеврейских мер делают подобные усилия просто смехотворными». Типичный синдром Джекила‑Хайда, объясняющий анонимность пасквиля задолго до криминализации отрицания Холокоста: не судебного преследования опасался пасквилянт, но профессионального интереса со стороны коллег из факультетов психиатрии, через одного еврейской национальности к тому же.
Вот какого сорта профессора преподают в западных университетах, дипломы вот с каким высшим образованием признаются действительными в странах свободного рынка и орально‑электоральной демократии. Отсюда вывод: разделяющим коммунистические идеи следует понимать, что отрицание Холокоста носит больше антикоммунистический характер, нежели антиеврейский, ибо конечной его целью является оправдание нацизма с окончательным и бесповоротным приданием статуса вселенского зла главному антагонисту и искоренителю нацистской идеологии — коммунистическому интернационалу. Какие бы цифры евреи ни называли, откуда бы их ни брали и какие гешефты с этого не имели, перманентное немецкое покаяние, как показывает опыт, безопаснее и прогрессивнее возрождения великого арийского духа и несгибаемого нордического характера.
Тщательно выверяя каждый шаг и плотно зажимая нос, бредём среди завалов буржуазных пропагандистских нечистот далее. Ли Эдвардс, руководитель американского фонда памяти «Жертвы коммунизма», Холокоста не отрицает, чтобы лишнее афиширование его имени могло грозить ему известными неприятностями, однако без остатка растворяет оный в геноциде воистину инсектицидных масштабов, будто бы устроенных коммунистами прошлого столетия населению всего земного шара. «Мы можем говорить о 100 миллионах жертвах коммунизма в мире»; «У нас не было бы вьетнамской и корейской войн, если бы не было коммунизма. Второй мировой войны не было бы, если бы в 1939 году не был заключён пакт Молотова‑Риббентропа»; «Каждый, кто жил в 20‑м веке, пострадал от коммунизма».
И опять досаднейшее противоречие самому себе: если последнее предложение истинно, почему в первом можно говорить лишь о жалких 100 миллионах жертв коммунизма в мире? Где те 400 миллионов землян, что погибли в 20 веке от эпидемий испанки и оспы? Вирусы с бактериями, они ведь те же коммунисты: живут коммунами, действуют сообща, на частную собственность кладут с прибором и даже плодятся делением, ни к чему кроме дележа не способные органически. И пора бы начать приписывать человеконенавистническому учению Маркса‑Ленина все подряд техногенные катастрофы и экологические бедствия, не ограничиваясь рассусоливанием одного только Чернобыля. В Японии, кажись, одно время орудовали некие «Красные бригады» — разве Фукусима не могла быть, вернее, могла ли не быть их рук делом? А китайские восьмибальные землетрясения и трёхнедельные наводнения с миллионами погибших и пропавших без вести… почему народы, далёкие от идеологии маоизма‑дэнсяопизма, странным образом не претерпевают ничего и близко подобного, скажем, населяющие асейсмические и безводные районы планеты? И простое ли совпадение, что положивший начало глобальному потеплению взрыв Тунгусского метеорита случился в краях, издавна облюбованных большевицкой верхушкой как наиболее сытные и привольные места ссылок, причём именно в тот промежуток времени, когда коварный носитель вируса оспы Сталин успел благополучно оттуда отбыть, а злостный разносчик микобактерий туберкулёза Дзержинский ещё не прибыл? И под жёванной‑пережёванной историей с «Титаником» давно следовало бы подвести окончательную черту, мол, «революционной» конструкции аквалайнер, построенный пролетариями судостроительных верфей Белфаста и сгубивший богатейших людей тех лет — Астора Четвёртого, Бенджамина Гуггенхайма, Джона Тэйера, Исидора Штрауса (благодарение всезнающему, банкир Морган‑младший, главный инвестор предстоящей Первой мировой войны, вовремя сдал билеты обратно), и в политическом смысле являлся революционным, а именно диверсионным актом ирландских леваков‑марксистов под началом Джеймса Коннолли (слава всемилостивейшему, казнён два года спустя), грозным их предупреждением в адрес финансовых гениев по обе стороны Атлантики: «Так будет с каждым, кто доказывает возможность честным и самоотверженным трудом зарабатывать многомиллиардные состояния!» Особое внимание следует уделить тому уже бесспорно не случайному совпадению, что в минуты, когда полторы тысячи безгрешных мужчин, женщин и детей шли под воду, на противоположном конце земного шара одна левацки настроенная семейная пара кощунственно ликовала по поводу рождения первенца — будущего великого вождя товарища Ким Ир Сена.
Почему антикоммунистические опусы не просто лживы, а лживы нарочито, вызывающе, запредельно? Чтобы им, публикуемым исключительно жёлтой прессой с её баснословными, воздействующими на сознание максимального числа обывателей, тиражами, оставаться при этом вне критики серьёзных исследователей и авторитетных специалистов. Какое специализированное академическое издание наподобие «Молекулярной биологии» или « Ланцета» сочтёт для себя достойным ввязаться в научную полемику с хищническими, мусорными «Велесом» или «Спид‑Инфо»? А в отсутствие рациональной критики любая ложь воспринимается как достоверная информация, особенно при нынешнем, крайне удручающем состоянии народного самообразования и самопросвещения. Поэтому не сто́ит потешаться, что никому не известные и не обременённые специальными знаниями дилетанты‑одиночки вроде нас осмеливаются рассуждать на глобальные, общемировоззренческие темы: очищение СССР от наветов — единственное, чем мы может отплатить социалистической родине, полнившей наши сердца уверенностью в завтрашнем дне, дедам, отдавшим за неё жизнь, родителям, трудившимся во имя её процветания, как бы высокопарно это ни звучало. Но и нам, безвестным энтузиастам, часто бывает зазорно разоблачать ложь антикоммуняк новой волны, всех этих подросших дитять постперестроечных рэкетиров, валютных проституток и наперсточников, до того она безграмотна, ущербна и ниже всякой критики. Вот что, к примеру, пишет в интернет‑газете Каспаров.ru штатный блогер Ольга Кортунова, владеющая русским правописанием на уровне среднестатистической гастарбайтерши в лучшем случае:
«При СССР в школе нас постоянно опрашивали между делом о степени лояльности наших родителей, справедливо рассуждая, что дети могут легко раскрыть тайны взрослых, даже не понимая то, о чем они говорят.
Так вот я очень хорошо помню, что с первого класса знала что надо отвечать в таких случаях, причем меня мои родители этому не учили. Возможно учили других детей их родители и они по цепочке уже нам во дворе объясняли ‑ это я смутно припоминаю, как рассказывали друг‑другу на ухо, что ни в коем случае нельзя говорить такие вещи учителям.
С первого класса нам всем задавали вопрос о том, слушают ли родители радиостанции западные. И конечно с первого класса мы все отвечали ‑ нет. Маленькие 7‑летние дети. А слушали почти все. У меня же вообще по‑моему не выключался папин приемник, я засыпала и просыпалась под “Немецкую волну” и “Голос Америки”. До сих пор когда где‑то слышу заставку случайно ‑ начинаю улыбаться. Но я никогда об этом никому в школе не рассказывала и уж тем более учителям».
Ну разве можно отвечать по существу на этакую автобиографоманщину этакой сударыни (от латинского sudarium — «платок для вытирания пота с лица»), которую в детстве опрашивали то ли постоянно, то ли между делом, которая то ли очень хорошо помнит, то ли смутно припоминает, у которой позывные замогильных, прорывавшихся сквозь сплошной треск советских радиоглушилок вражьих голосов, нагнетавших ужасы вокруг жизни в Совдепии, вызывают ностальгическую улыбку, а музыкальные заставки детских передач «Маяка» и Центрального Телевидения СССР, надо полагать, пугали до непроизвольного мочеиспускания, особенно «АБВГДейки»? Дойдёт ли до сознания, где не смогли укорениться даже азы родной речи (отсутствие самых базовых, напрашивающихся сами собой, запятых, в частности, перед хрестоматийными «что», «когда» и после «возможно», наличие дефиса в словосочетании «друг другу», косноязычный порядок слов), постигнет ли столь специфический склад ума всю глубину психологической недостоверности образа советских первоклашек, не умевших ни читать, ни писать, но разбиравшихся в геополитике почище черчиллей с бзежинскими и конспирировавшихся похлеще гордиевских с митрохиными? Вместит ли примитивный постсоветский мозжечок, изобразивший стареньких в большинстве своём учительниц начальных классов СССР распоясавшимися, берущими нахрапом соглядатаями органов госбезопасности, переварит ли духовно нищее, анорексичное, перевёртышное нутро‑кортун ту истину, что в самóй Америке вещание «Голоса Америки» находилось под запретом вплоть до 2013 года — в силу его дотоле имманентной (внутренне присущей), директивно предопределённой дезинформационно‑подрывной специфики ?
Такое впечатление, что речь идёт не о простой общеобразовательной школе, а о секретной разведшколе в составе ГРУ. А какова логика! Вместо того чтобы сболтнуть лишнее, как «справедливо рассуждают» грозные альбатросы Наркомпроса, малыши как один держат рот на замке, красноречиво подчёркивая вопиющую , оглушительную неуместность применённого автором словосочетания. Думаем, подобно тому как в психиатрических клиниках не принято спорить с пациентами о реальности довлеющих над ними слуховых и зрительных галлюцинаций, патологические антикоммуняцкие измышления в отдельных запущенных случаях разумнее опровергать максимальным их утрированием, доведением до степени полной абсурдности и сверхъестественности. Примерно так: «При СССР в школе учителя ходили с пистолетами марки «Макаренко» вместо указок, так как за невыученный урок ученика полагалось немедленно ставить в угол и выстрелом в затылок прерывать его контрреволюционное, профанирующее ленинское «Учиться, учиться и учиться!», существование. «За двойку — к стенке, да не к одной, а сразу к двум — бум!», — цинично шутили отличники, весело гоготали хорошисты и натянуто улыбались троечники (откуда и пошло ́выражение «ставить в угол»). На случай возможных родительских претензий положение трупов на полу фиксировались дежурными по классу мелом, во избежание сквозных ранений, чреватых рикошетом в сторону зубрил на первых партах, пули применялись марки «дум-дум», разрушающиеся внутри тела, для подстраховки от возможных осечек патроны выдавались по два на каждого учащегося, а математичкам и физичкам и по три: вот, в сущности, и весь секрет пресловутой поголовной грамотности и образованности советских людей. Массовое же пионерство и комсомольство объясняется тем, что членство в этих организациях давало право на один невыученный урок по каждому предмету в учебную четверть и на одну осечку раз в учебное полугодие. Особенно много боезапаса уходило на обеспечение обязательного среднего образования в отдалённых посёлках и деревнях, расположенных вне досягаемости корреспондентов западных СМИ, так что тамошние школы часто закрывались ввиду неукомплектованности учениками, а следом и сами посёлки с деревнями приходили в запустение, отмечаясь на сверхсекретных, симпатических топографических картах как стареющие, для оружейно‑патронной промышленности малоперспективные. В столицы же республик и областные центры с их университетами и институтами разные там иностранные корреспонденты, дипломаты и туристы нет‑нет да заглядывали, чтобы партия и правительство могли объявить обязательным и высшее образование, рискуя вдобавок существенно ослабить приток молодёжи в военкоматы и на ударные стройки коммунизма в районах вечной мерзлоты и присной теплоизбыточности».
Какова же мораль сей чрезвычайно аморальной антисоветской басни от Ольги Кортуновой? Б‑г з‑т. Тогда как резюмируется она со всей очевидностью: автор могла пережить уйму советских диктантов, изложений и сочинений и при этом остаться полуграмотной только в двух случаях: либо с отличием закончив школу для умственно отсталых, либо с ясельного возраста тайно сотрудничая с дядями и тётями из органов госбезопасности.
С атеизмом дела обстоят и того несуразнее. В 99 случаях из 100 поминаемый всуе, невпопад, анахронистически, но абсолютно намеренно и целенаправленно, он постепенно превратился в универсальное мерило человеческой жестокости, кровожадности, изуверства. К каннибальскому племени атеистов причислены все мало‑мальски известные в истории злодеи, включая наиболее одиозных римских пап, инквизиторов, глав тоталитарных сект и всех подряд серийных и массовых убийц начиная со средневековой графини Батори и покамест заканчивая Брейвиком. Последний, в частности, назван атеистом и коммунистом в ютубном видеоролике «Сионистский террор в Норвегии» от уже современного и неанонимного американского отрицателя холокоста Дэвида Дюка. И это после того, как на суде норвежский маньяк будто специально для Дюка представился не на родных языках букмоле или нюнорске, а на чистом американском диалекте английского: «Я стою́ здесь как активист антикоммунистического и антиисламского “Норвежско‑европейского движения сопротивления” и как продолжатель дела тамплиеров», а в комфортабельном заключении не оставляет попыток зарегистрировать политический альянс «Фашистская партия Норвегии и Северная лига».
Ещё один современный и неанонимный ревизионист холокоста, на сей раз из России, дописывается до следующей логической конструкции: «мясники» в гитлеровских концлагерях и эйнцзацгруппах исповедовали атеизм, спасший мир от коричневой чумы СССР «де‑юре» являлся православным государством, а насиловавшие немецких старух, женщин и девочек советские солдаты были сплошь азиаты‑исламисты, начитавшиеся человеконенавистнических виршей и памфлетов иудея Ильи Эренбурга.
Какой головокружительный мыслительный слалом — и не стошнило же на поворотах! (Что характерно, американцы также валят вменяемые их боевым дедам и отцам изнасилования немецких женщин на этнические меньшинства — чернокожих, латинос и индейцев, и, разумеется, столь же огульно, шито грубыми расово белыми нитками.) Одним словом, если кто отдавил вам ногу в автобусе, можете не сомневаться — это атеист, а если на нём одежда служителя культа, значит, разуверился, негодяй, и спешит на очередную содомитскую оргию. Куча в подъезде — это уже посерьёзнее, это уже дело рук (и, к сожалению, не только) атеиста убеждённого, воинствующего, для церкви и бога потерянного безвозвратно. Ну а исповедание атеизма одновременно с коммунизмом рождает подлинных чудовищ в человеческом обличье, рядом с которыми все эти заплечных дел мастера из ордена ассасинов, индуистской секты душителей‑тугов , гаитянской гвардии тонтон‑макутов, итальянской Коза Ностры и американской «Корпорации убийств» покажутся безобидными любителями ролевых игр и прочего адреналиново‑эндорфинного субкультурного времяпрепровождения. Как походя бросает героиня детективного сериала Би‑Би‑Си «Патер Браун», «убийца наверняка из атеистов»; как казуистически предрекает недавняя узница освобождённого советскими частями Освенцима из шпионского телефильма «Война Фойла» британца Энтони Горовица, «мы, евреи, думали, что бедам конец, когда открылись ворота Бельзена и Дахау. Но это было только начало. Что́, если это продолжится снова? Если Сталин продолжит идти по намеченному пути — это случится»; как патетически заявляет пожилая чета серийных убийц в одном из проходных голливудских триллеров, «мы убиваем, чтобы люди перестали верить в Бога». Ждём появления сезона, где Скотланд‑Ярд становится следственным отделом государственной англиканской церкви, ждём пилотной серии боевика, где советский тяжёлый многоцелевой вертолёт Ми‑6 врезается в штаб‑квартиру Ми‑6, пождём выхода сиквела, где американские перевоплощения Ленина и Крупской переключаются с убийства взрослых на умерщвления детей, чтобы заодно покончить с верой в Санту с его бесплатными, как при коммунизме, подарками по потребности. Одного только нам не дождаться: моды на майки с портретом хоть кого‑либо из сотен миллионов умышленно и невинно убиенных безбожными коммунистами, ибо нет в природе таковых, а уровня исторической достоверности и значимости Че Гевары и подавно. Принимая во внимание тот факт, что никто ещё ни минуты не жил при коммунизме, а при государственном атеизме только наглухо закрытые от мира албанцы при Энвере Ходже, любые суждения по поводу данных «измов» могут быть целиком и полностью теоретическими, спекулятивными, а коли так, то все эти нагромождения лжи говорят лишь об одном: что неприятелям коммунизма и атеизма такие чувства как совесть и стыд неведомы в принципе. Голословное обвинение в одной смерти — это преступная, уголовно наказуемая клевета, в сотнях миллионов смертей — это незазорная, правомочная, а то и патриотически необходимая пропаганда. К слову, если кому внове отделять зёрна от плевел, соседняя с Албанией Югославия вверглась в пучину гражданской войны едва покончила с треклятым атеизмом и повернулась лицом к духовным ценностям — сербы к православным, хорваты к католическим и боснийцы к исламским — с незамедлительным высвобождением многовековой, не имеющей периода полураспада энергии взаимного конфессионального противостояния.
Одна беда с коммунистической идеей: какой мерзкой устричной слизью не обволакивай жемчужину, под какими кучами навоза ни хорони, она не перестаёт быть жемчужиной, единственным драгоценным минералом органического происхождения. Нельзя ведь отпрыскам владельцев заводов, газет, пароходов прямым текстом признавать, что коммунизм ненавистен им сам по себе, одной только академической формулировкой, что они не намерены терять привилегий, обеспечиваемых властью денег и передающихся по наследству, что справедливое распределение земных ресурсов разом отвратит от них толпы девственниц, папарацци и льстецов и что питать товарищеские и братские чувства к каждому встречному‑поперечному решительно претит их сословному воспитанию и фамильной гордости. Остаётся тем и отпугивать от идеи бесклассового общества «чернь», что миазмами тобой же источаемой пропагандистской слизи и тобой же надуваемой жижи идеологического поноса.
Иная беда с капитализмом, не только концептуально, но и терминологически зиждущимся на тотальной частной собственности и конкуренции, верховенстве товарно‑денежных отношений над морально‑этическими и ниспровергнутости человеческой уникальности до самых разнообразных форм экономического и социального неравенства. Даже неустанно лакируемая и инкрустируемая дорогостоящим ныне дезинформационным золотом его действительность не в состоянии скрыть свою порочную, тупиковую сущность, поставившую цивилизацию на грань выживания после триумфального завоевания им ранее заповедных, недоступных земных просторов. Этот цивилизационный Шейлок раньше любого Мавра обстряпал свои чёрные дела, но готов уйти разве заодно с цивилизацией, кануть в историю разве заодно с историей. Нет беззакония, которому он бы не способствовал, нет достижений, которым мир был бы всецело обязан его государствообразующей специфике, нет неудобного факта, который он бы не перевернул с ног на голову. К наблюдению Маркса о том, что нет преступлений, на которые не пойдёт капиталист ради трёхсот процентов прибыли, следует добавить, что нет лжи, которую не измыслит или не проплатит капиталист ради сокрытия совершаемых им преступлений. Человек создал колесо не конкурируя с себе подобными, не в разорение себе подобных изобрёл плуг, одомашнил скот и окультурил растения. Молодой селфмейдмен, проезжающий на автомобиле последней модели мимо копающейся в мусорном баке старухи, только служителю серпентария может показаться примером жизненного успеха и полноценной духовной самореализации. Демократия, которая мирится с миллионами бездомных, голодных и хворых при очевидном общемировом перепроизводстве стройматериалов, продуктов питания и медикаментов, есть безвластие народа, свобода, санкционированная лишь как свобода бездействовать или предаваться порокам, есть мягкая, приспособленная к требованиям неолиберального времени форма рабства. Как не может нормально звучать скрипка с разнородными — платиновой, серебряной, капроновой и волосяной — струнами, так не может гармонически существовать и развиваться капиталистическое общество, разделённое на высшие, средние, низшие классы и деклассированные элементы по богатству отнюдь не души и по достатку отнюдь не совести. Хвалёному капиталистическому способу производства даже собственную опору — «золотой миллиард» — не удалось обеспечить по потребности. Данный самопровозглашённый надотряд хомо сапиенс стремительно сдулся на порядок в ту же минуту, в какую столь же стремительно и на тот же порядок вздулся клан мультимиллионеров и мультимиллиардеров за счёт нуворишек из стран бывшего соцлагеря. При свободном рынке даже писатели‑фантасты не способны грезить о светлом будущем человечества, безуспешно понукая пегасов по линии Боливара, стреноженных мотивом личной прибыли и обескрыленных идеей неравенства людей и святости частной собственности на средства производства. У них даже в десятом тысячелетии существуют богатые и бедные, не стихают войны и революции и даже где‑нибудь на Дзета Фомальгаута или вообще в третьем измерении безработные аборигенки торгуют своими шестигрудыми и девятиконечными телесами и тратят оставшиеся от сутенёров и коррумпированных полицейских крохи на вожделенную наркотическую дозу. Мечтать о светлом будущем капитализма не позволяют его базовые принципы, о светлом будущем человечества — уголовные статьи за призывы к насильственному свержению власти. Потому‑то советский Дар Ветер, посвятивший жизнь мирному освоению космоса, и превратился у них в американского Дарта Вейдера, ведущего непрерывные звёздные войны.
Судить о коммунизме, которого не было, пристало только ворожеям и гадалкам, процветающим благодаря умению распознавать по мимике, языку тела, особенностям речи, чего от них хотят услышать клиенты. Между тем все сущие предсказания о рае земном могут быть только о нём, о бесклассовом строе с обобществлёнными средствами производства, с обеспеченностью каждого по потребностям включая потребность в трудовой деятельности, называемой призванием (тяжёлый физический труд и грязная работа уже сегодня могли бы быть автоматизированы, не служи они проверенным средством угнетения, отупления и разделения трудящихся масс). Существующие же оценки возможного коммунистического строя, возведённые в ранг истины в последней инстанции, в лучшем случае основаны на оценке слов и действий людей, состоявших в одноимённых политических партиях, причём если все антагонистические общественно‑экономические формации иллюстрированы главным образом положительными примерами и представлены наиболее моральными их протагонистами, действительными или мнимыми, то коммунистическое движение, наоборот, старательно дискредитируется вычленением из его рядов только карьеристов и проходимцев и акцентированием общественного внимания только на его брутальных, брошенных в периоды глобальных социальных потрясений, лозунгах.
Кто такой монарх? Спартанка Елизавета Вторая, не брезгующая вчерашними супами, а Людовик Четырнадцатый с его полутысячным штатом поваров обычный самодур, дорвавшийся до абсолютистской власти.
Кто такой капиталист? Билл Гейтс, облагодетельствовавший мир операционной системой Windows и жертвующий на благотворительность кровно нажитое, а Мэддофф типичный вор и мошенник, какие существовали во все эпохи независимо от государственного строя.
Кто такой верующий? Мартин Лютер Кинг, борец с рабством, а священники‑педофилы и монахи‑содомиты не более чем единичные паршивые овцы в бессчётном монотеистическом стаде.
Тогда как атеистов, само собой, выпала честь представлять тем, кто взорвал храм Христа Спасителя (покамест не ВТЦ и не бамианские статуи Будды), в обход тех ста миллионов, кто дважды отстраивал разрушенную страну и восстанавливал народное хозяйство, а каноническими членами КПСС преподнесены обкомовцы с их служебными дачами, автомобилями и спецполиклиниками (каковые теперь впечатлят разве что бездомного), но не остальные двадцать миллионов с их привилегиями первыми подниматься в смертельную атаку, первыми обживать голодные и холодные месторождения полезных ископаемых, последними возвращаться с работы к жёнам и детям и ощутимыми ежемесячными взносами в партийную кассу.
Что касается призывов к международному суду над коммунизмом, ко «второму Нюрнбергу», раздающихся с той же регулярностью и периодичностью, с какой случаются глобальные экономические кризисы капиталистического способа товарного производства и распределения, то они не более чем набивший оскомину штамп антикоммунистической риторики, ибо коммунистического способа товарного производства и распределения, повторяем, на практике не существовало ни минуты. Даже настойчиво выдаваемый за оный четвертьвековой сталинский социализм, благодаря которому и состоялся первый Нюрнберг, невозможно привлечь к суду истории без превращения подобного события в исторический фарс, в юридический нонсенс, в лицедейство по мотивам кафкианского «Процесса», поскольку вынесение единственно приемлемого для его потенциальных организаторов обвинительного вердикта автоматически отменит приговоры первого, инициированного Сталиным, Нюрнберга со всеми вытекающими последствиями — возвратом Германии (Четвёртому рейху?) довоенных территорий, репарационных и холокостных триллионов и цепной реакцией судов над остальными странами‑соучастницами преступной антигитлеровской коалиции. Да и надлежащую видимость правосудия каким чудом соблюсти, в отсутствие обойдённых антикоммунистическим воспитанием, образованием и культурой кандидатов в судьи, присяжные и адвокаты, с потерпевшими вроде барона Унгерна, фюрера, дуче, известно чьих «сукиных сынов» Стресснера, Батисты, Трухильо, Анастасио Сомосы, Пиночета, папского кардинала от хорватских усташей Степинаца, буддистского монаха Пол Пота (формировавшегося как личность не в «школе КГБ в Киеве», как персонаж Арни, но, как отставной папа Бенедикт Шестнадцатый, в Сорбонне конца сороковых‑начала пятидесятых 20 века), без дезавуации календарного числа 23 августа, к семидесятилетию так называемого пакта Молотова‑Риббентропа провозглашённого ПАСЕ Европейским днём памяти жертв сталинизма и нацизма? Чешские интеллектуалы во главе с нобелеатом Гавелом, протолкнувшие данную идею, не учли того факта, что тем же самым календарным числом 1943 года датируется эпохальный, судьбоносный разгром гитлеровских войск на Курской дуге, с 254 000 убитыми и пропавшими без вести жертвами нацизма и 160 500 убитыми и пропавшими без вести жертвами сталинизма, которые, по их логике, становятся отныне не более чем взаимоистребившимися на радость свободному миру краснокоричневыми палачами. «Коммунизм можно квалифицировать как преступление против человечности, так как ему присущи злая воля, рабский труд, депортации и убийства по политическим и религиозным мотивам», — заявила тогда чешский депутат Европарламента Яна Хибаскова, разумея, стало быть, что рабовладельческому и феодально‑крепостническому строю рабский труд не присущ, что монархическому абсолютизму чужда злая воля, что религиозному фундаментализму несвойственны убийства и депортации по религиозным мотивам и что братья Кеннеди и мать и сын Ганди пали жертвами преступлений на криминально‑бытовой почве. Если пани евродепутат говорила искренне, от чистого женского сердца, то искомые преступления против человечности не можно, а нужно было незамедлительно инкриминировать великому сыну чешского народа Ярославу Гашеку, члену РКП(б), комиссару Красной Армии, однако этого не позволила железная пята свободного рынка, под которой основным источником пополнения чешской казны стал туризм, держащийся, в свою очередь, на мировом паломничестве к трактиру «У чаши» и другим достопримечательностям из бессмертных «Похождений бравого солдата Швейка во время мировой войны». В то время как не пользующийся коммерческим успехом «Репортаж с петлёй на шее» коммуниста Юлиуса Фучика, пытанного и казнённого в гестаповских застенках, объявлен бесстрашными инсургентами «бархатной» революции поддельным, а автор тайным сотрудником гестапо, предававшим чешских патриотов‑антифашистов пачками. Удивительные настали времена: по количеству непримиримых антифашистов и по вкладу в разгром нацизма бывшие страны Оси вкупе с коллаборационистскими и нейтральными режимами всё стремительнее приближаются к странам антигитлеровской коалиции, а с приравнением коммунизма к нацизму вообще могут предстать главными избавителями человечества от кровавого молоха Второй мировой войны. Невозможно забыть, как после терактов 11 сентября 2001 года одна итальянская репортёрша на весь подлунный мир исторглась жутким, цепенящим душу и тело, воем издыхающей самки йети: «Если так, зачем мы сражались сперва с Муссолини и Гитлером, затем со Сталиным и компанией?!» И с этаким бревносплавом в глазу капиталистический мир исхитрялся замечать соринки в чужом, проникать даже сквозь плотно закрытые социалистические веки: «В 1853 году имел место небольшой известный исторический факт. Двенадцать албанских рыбаков покорили Китай, Тибет и Монголию». «Господи, а я‑то и не знал!» «Это потому, что вы учили историю не в Албании» (диалог из голливудского фильма «Дешёвый детектив» 1978 года выпуска). И это при том, что перед Второй мировой Албания с СССР и Монголией представлялись всем остальным субъектам международного права маргинальной, неполноценной троицей территориально‑политических образований, где фашистские партии и нацистские движения отсутствуют напрочь, где не печатают труды и не крутят на радио и киноэкранах выступления дуче и фюрера и где человеконенавистнические идеи последних не находят массового отклика в человеческих умах и сердцах.
С тех пор как в постиндустриальном обществе информация сделалась товаром, истина тотчас попала в разряд неликвида, а перепроизводство лжи приобрело поистине промышленные, демпинговые масштабы. Ведь почему развалился СССР? Потому что советские люди и подумать не могли, что вся та перестроечная чернуха, что хлынула на них со страниц книг и периодики, из динамиков радиоприёмников и экранов телевизоров, есть отъявленная антисоветская ложь и клевета. Слишком уж велика была вера в печатное слово и эфирное вещание в стране, где даже непреднамеренные типографские опечатки или дикторские оговорки влекли обязательное разбирательство и грозили отстранением от работы как минимум за профнепригодность. В отличие от западной пропаганды советская чуралась откровенных выдумок и фантастических измышлений, а так как борьба между ними шла не на жизнь, а на смерть, ей поневоле приходилось прибегать к такой наиболее мягкой форме дезинформации как замалчивание проблем, конфликтов, недостатков. Совершенно оправданно, во благо не освещались в шокирующих подробностях аварии, катастрофы и особо тяжкие преступления, потому что основная задача социалистического государства заключается в щажении чувств и обеспечении душевного покоя социума, в недопущении привыкания к неконтролируемым, неодолимым вспышкам страха (ничего не бойтесь, включая страх), и совершенно напрасно, во вред не разбирались по косточкам диссиденты с Солженицыным солжетоварищи, потому что одного своевременно напечатанного фронтовика Бушина хватило бы раз и навсегда обезопаситься от их подрывной, пакостнической жизнедеятельности. Что примечательно, замалчивались неприглядные стороны не только собственной действительности, но и идеологического противника, если их освещение переходило границы джентльменства, приобретало черты злорадства или пинка ниже пояса. Советские люди понятия не имели, что в августе 1919 года Черчилль санкционировал применение ядовитых газов против Красной Армии, что американские концерны активно сотрудничали с военно‑промышленным комплексом Третьего рейха, а уж о заглядывании в постель в поисках политического компромата — главном достижении свободы слова западного образца — в пуританском Советском Союзе и речи быть не могло. Хотя как легко можно было бы уронить престиж тех же США в глазах отечественных стиляг и пижонов, рассказывая в «Знании — силе» о гомосексуализме са́мого успешного актёра в истории американского кино Берта Ланкастера и бисексуальности са́мой долгоиграющей первой леди Элеоноры Рузвельт; как глубоко можно было бы разочаровать миллионы советских женщин в скромном обаянии буржуазии, рассказывая в «Советском экране» о сексуальных предпочтениях их кумира Жана Марэ; как просто можно было отвадить советскую молодёжь от преклонения перед западной музыкой, освещая в «Кругозоре» и «Мелодиях и ритмах зарубежной эстрады» подробности любовных романов Леннона, Хендрикса, Джаггера и других с Амандой Лир, не знавшей отбоя от столь завидных ухажёров благодаря удачной операции по смене пола. И огромной, граничащей с преступлением, ошибкой явилось засекречивание информации о Катыни и отказ от трансляции высадки Армстронга на Луну, ибо пролетарские интеллигенты вроде молодого Мухина уже тогда могли разобрать на детали и сдать в утиль эти два основополагающих стенобитных орудия западной идеологии, разрушивших в конечном счёте Берлинскую стену с Железным занавесом на десяток‑другой лет раньше срока и к тому же отнюдь не с той стороны, откуда следовало. Не будет преувеличением сказать — в холодной войне с Западом Советы не выплеснули и сотой доли того контрпропагандистского жидкого азота, который могли и, наверное, должны были выплеснуть.
Совсем по‑иному сбалансирован метод полуправды в теории и практике антикоммунистической престидижитации. Так, озвучивая модную ныне конспирологическую концепцию об упреждающем, превентивном характере нападения Германии на СССР, ни одно светило советологии не вспоминает о том, что план этого нападения под кодовым названием «Барбаросса» начал разрабатываться 21 июля 1940 года и был окончательно утверждён директивой Верховного главнокомандующего Вермахта № 21 от 18 декабря 1940 года — превентивность, настоятельно требующая заключения слова в кавычки. Ставший символом попрания международно‑правовых норм пакт Молотова‑Риббентропа редко когда упоминается под его официальным, задокументированным названием, потому что Договор о ненападении между Германией и Советским Союзом ничем кроме вторичности не отличается от подписанных полутора месяцами ранее Договора о ненападении между Германией и Латвией, Договора о ненападении между Германией и Эстонией, не говоря уже о Договоре о ненападении между Германией и Польшей от 26 января 1934 года. И что самое главное — «позорное» заключение Договора о ненападении между Германией и СССР за «кровавыми подписями» Молотова и Риббентропа никак не увязывается с заключением почти годом ранее Мюнхенского соглашения Чемберлена и Даладье с Гитлером и Муссолини о вечном мире, о котором Черчилль, тогда больше литератор, чем политик, отозвался весьма пророчески для рядового британского парламентария и чертовски недальновидно для будущего вождя мирового антикоммунизма: «Англии был предложен выбор между войной и бесчестием. Она выбрала бесчестие и получит войну».
Лавируем меж залежей дымящихся, свежеиспражнённых антикоммунистических экскрементов далее. Нацисты истребляли советских военнопленных с неслыханной жестокостью? Во‑первых, красноармейцы, как правило, попадали в плен из отрезанного от снабжения, голодного окружения, в состоянии крайнего физического истощения и посему десятками тысяч гибли не от жестокого с ними обращения, но от слишком резкого перехода к полноценному, а для их совдеповских желудков сверхизобильному и пиршественному, концлагерному питанию. Во‑вторых, Сталин сам виноват: не подписал Женевскую конвенцию об улучшении участи пленённых раненых и больных в действующих армиях и об обращении с военнопленными от 27 июля 1929 года (на сáмом деле подписался под всеми её параграфами — 25 августа 1930 года, сразу после восстановления дипотношений с доминирующим субъектом тогдашнего международного права — Великобританией, разорванных последней в 1927 году в одностороннем порядке). Однако при живописании страданий немецких военнопленных от рук большевиков, от рук, должных быть, по логике, развязанными неподписанием ими же Женевской конвенции, о последней ни слова, разговоры идут о попрании только абстрактного гуманизма и общечеловеческих ценностей. Горы трупов в освобождённых союзниками нацистских концлагерях? Умерли от голода и тифа, вызванного союзническими же (пока что не одними только сталинско‑маоистскими) бомбардировками германских железнодорожных путей сообщения. И молчок о плетёных соломенных корзинах, наполненных отрубленными головами заключённых, объяснимых борьбой с тифозными вшами разве с позиций запредельно чёрного, глумливого юмора. И бесконечное, упёртое повторение прокламационного пассажа из власовской газеты для советских военнопленных «Заря» за номером 67 от 1944 года о будто бы сталинской фразе «у нас нет военнопленных — у нас есть предатели родины» (цитаты из архивных подшивок «Фёлькишер беобахтер» и «Штурмовика» терпеливо выжидают своего часа), при полном информационном штиле вокруг воинского устава империалистической Японии, по которому попадание в плен официально приравнивалось к измене императору и духовной смерти с автоматической физической ликвидацией в случае возвращения к своим, чем и вызваны массовые самоубийства японских солдат в окружениях и при поражениях и феномены продолжения отдельными подданными микадо партизанских вылазок спустя десятилетия после окончания Второй мировой войны. Наконец, вселенский вопль о 13‑летнем пионере Павлике Морозове, объявленном «доносчиком 001» и «символом предательства» на основании единственно бесспорного исторического факта: зверского убийства его и его 8‑летнего брата родственниками со стороны отца, бывшего председателя сельсовета, за многочисленные должностные преступления осуждённого на десять лет лагерей (освободился, можно сказать, безусловно‑досрочно, после трёх лет ударно‑рабского труда на строительстве Беломоро‑Балтийского Канала и награждения за оный орденом Трудового Красного Знамени РСФСР), и гробовое, табуированное молчание о славном сыне германского народа, гитлерюгендовце‑герое Вальтере Хессе, который без страха и упрёка, мужественно глядя в лицо опасности заполучить хорошего ремня, определил на смерть в Дахау ренегата‑отца, обозвавшего в тесном семейном кругу фюрера «сумасшедшим маньяком», равно как о неколебимых в вере салемских девочках‑пуританках, отправивших на виселицу десятка два ведьм, включая собственных матерей.
Как видим , применительно к антисоветчине даже о методе полуправды не получается говорить, разве о полоумном полуметоде полулжи, полуклеветы и полусумасшедшего полувздора. Да и полусумасшедшего ли? Согласно благородно утаиваемым советской цензурой и открывшимся лишь в новое время сведениям, штатные сотрудники русских служб «Радио “Свобода”» и «Голоса Америки» начиная с первого руководителя последней Александра Бармина, все эти эмигранты, перебежчики и невозвращенцы а‑ля лорд Хо‑Хо, с пеной у рта проклинавшие бывшую родину за якобы беззаконное водворение инакомыслящих в психушки, собственными судьбами доказывали прямо обратное, в неестественных пропорциях повреждаясь в уме вплоть до совершения диких антиобщественных выходок, добровольного сведения счетов с жизнью и принудительной изоляции в западногерманских и американских дурдомах до конца дней. Любой неангажированный психолог скажет: хомо антисоветикус, воспринимающий социальное неравенство одних перед другими как данность, воспитываемый на кровавых ветхозаветных мифах, фильмах ужасов, боевиках, с детства привыкающий к чёрному предвыборному пиару, к новостям, смакующим сцены насилия и катастроф, практически повсеместно наделённый юридическим правом приобретать самую жёсткую порнографическую продукцию, предаваться самым изощрённым формам сексуального удовлетворения и в значительной части света обладающий конституционным правом легально приобретать оружие и пускать его в ход при первой опасности, больше предрасположен к жестокосердию, чем лишённый всех этих привилегий мелкобуржуазных демократии и свободы слова хомо советикус , выраставший на гипнотических мантрах о равенстве и братстве народов и мире во всём мире, на каждодневном приукрашивании окружающей действительности и розовых мечтах о светлом будущем всего человечества. Не потому ли в карманах красноармейцев и даже фронтовых жидов‑фотохроникёров не обнаруживались селфи, увековечившие их за повешением женщин, потрошением детей, за игрой в футбол отрубленными головами пленных, каковыми так модно было бахвалиться среди солдат и офицеров Вермахта, хорватских усташей и американских коммандос во Вьетнаме? Кстати, великий церковный реформатор Жан Кальвин, память которого свято чтут в Женеве, Страсбурге и Гааге — старинных форпостах кальвинизма и современных центрах международных судов и трибуналов, категорически противился отправке своих религиозных противников на традиционную виселицу, менее мучительное чем погребение заживо наказание не полагая адекватным возмездием за диссентерство.
Ставя себя на место сильных мира сего, понимаешь, в каком безвыходном положении они находятся. Ни религия, безраздельно владевшая умами свыше пяти тысячелетий, ни капитализм, безальтернативно заправлявший мировой экономикой свыше четырёх столетий, ни оба они в неразрывной спайке не работают без максимального задействования административного ресурса, без паразитирования на общегуманитарных и общецивилизационных достижениях человеческой расы. Сами по себе они не способствуют ничему кроме обогащения единиц за счёт разорения миллионов — основе основ всех известных экономических крахов, социальных потрясений и вооружённых конфликтов. Вопреки прогнозам западных футурологов, развал СССР оказался не прогрессивным, а регрессивным историческим явлением, а с падением Железного занавеса у человечества спала последняя пелена с глаз, скрывавшая бесперспективность и гибельность дальнейшего следования по капиталистическому пути развития. О следующем естественном шаге — развале коммунистического Китая — мировой капитал уже не помышляет, осознавая его ключевое значение для глобальной экономической и политической стабильности, не высаживает в заливе Свиней второй одноимённый десант, дабы не лишиться коммунистической Кубы как единственно доступной здравницы и лечебницы для миллионов своих безработных и бюджетников, могущих в противном случае пойти на баррикады, а так как без внешнего врага невозможно проворачивать наиболее прибыльные при капитализме финансовые операции — военные, антикоммунистическая пропаганда всё больше подменяет собой голую русофобию, синофобию и всё чаще перемежается с антиисламской, маскирующей уже голые, расистские арабо ‑ , ирано ‑ и афрофобию. Насколько же это разнится с коммунистической пропагандой, ради жизненно важной для неё дружбы народов и мирного сосуществования не заикавшейся о фашистском прошлом Венгрии, Румынии, Болгарии, всячески возвеличивавшей антифашистскую роль немецкого, итальянского, французского народов, не снявшей ни единого фильма о славянских, азиатских, прибалтийских, скандинавских, бенилюксовых, еврейских, цыганских частях Вермахта и СС и вообще ни разу не задевшей национальной гордости ни одного человека на земле, наоборот, только на это чувство и делавшей ставку. Единственная зацепка антикоммуняк, эренбургское «Убей немца!», было опубликовано в миноборонной, окопной «Красной звезде» 24 июля 1942 года, то есть после Бабьего Яра и Хатыни, поэтому нетрудно догадаться, каких немцев он имел в виду — не дрезденских пенсионерок, не поволжских фольксдойче, не пенсильванских амишей и даже не тринадцатилетнего гитлерюгендовца Йозефа Ратцингера, будущего временного папу римского Бенедикта Шестнадцатого. Как позднее объяснялся сам Илья Эренбург, «я должен был предупредить наших бойцов, что тщетно рассчитывать на классовую солидарность немецких рабочих, на то, что у солдат Гитлера заговорит совесть, что не время искать в наступающей вражеской армии “добрых немцев”, отдавая на смерть наши города и сёла». Неудачи РККА в начале Великой Отечественной во многом тем и объясняются, что у советского воина‑интернационалиста, отправившегося на передовую со школьной парты и студенческой скамьи, рука не поднималась на немецкого служивого пролетарского происхождения, на соотечественника Маркса и Энгельса, Баха и Бетховена, Гёте и Гейне, Тельмана и Люксембург. Что касается орд красноармейских чурок, по наущению германофобствующего жида Эренбурга изнасиловавших свыше двух миллионов добропорядочных немчурок посреди руин Кёнигсберга, Дрездена, Ростока, Франкфурта‑на‑Одере, на склонах Зееловских высот и ступенях Рейхстага, то крупнейшие азиатские этносы СССР только начинали переходить с латиницы на кириллицу, когда легионы гансов и фрицев, благословлённых на завоевание восточных территорий лесом нацистских приветствий своих белокурых гретхен и лизхен, с необъяснимым для образцово культурной и пунктуальной нации непредупреждением перешли советские, оговорённые пресловутым пактом Молотова‑Риббентропа, государственные границы.
Если когда‑нибудь второй Нюрнберг и состоится, то на скамье подсудимых будут восседать отнюдь не те, кого видели или хотели бы видеть призывавшие к нему миротворцы вроде Брейвика и Буша‑младшего, руки которых в крови по ключицы, а также фотомодели типа Новодворской и Ющенко, организмы которых до клетки отравляла ненависть к инакодействию, к инакомыслию, к инакочувствию. Зверства, творившиеся в мире над коммунистами, затмевают инквизиционные, холокостные, руандийские, то есть и по изощрённости, и по масштабам, и по интенсивности. При объявлении компартий вне закона в неописуемый охотничий раж впадали даже хладнокровные финны и невозмутимые японцы с чистоплотными индонезийцами, достигая вершин жестокости, изуверства, садизма. Пытки же и казни, учинявшиеся над коммунистами темпераментными латиноамериканцами под властью всяческих хунт и диктатур, и не только над членами партий, но и над всяким, на кого падало хоть малейшее подозрение в сочувствии левому движению, вообще не поддаются описанию. Какой бы капиталистический искатель ещё не изуродованной до неузнаваемости правды подсчитал, сколько сотен миллионов мужчин и женщин перемолола более чем полуторавековая антикоммунистическая истерия? Однако ничто, никакие меры физического воздействия, никакая информационная обработка, как показывает время, не помогают в деле окончательного и бесповоротного искоренения красной идеологии. Приказ Гейдриха от 2 июля 1941 года эйнцзацгруппам СС об уничтожении без суда и следствия вообще «всех профессиональных коммунистических политиков, высших, средних и наиболее активных низовых партийных работников, членов ЦК, обкомов и крайкомов» привёл к стремительному подъёму партизанского движения в нацистском тылу; престарелые американцы, в годы маккартистской юности щеголявшие в фирменных майках с надписями «Лучше быть мёртвым, чем красным» и «Убей комми для мамми!», бессильно скрежещут вставными челюстями при виде собственных детей и внуков в футболках с портретами Че; советские диссиденты‑литераторы, высылавшиеся на архипелаг ГУЛаг за невинные гиперболы вроде «Каждый человек, если дорога ́ ему человеческая история, должен убить коммуниста!», не могут прижиться и в капиталистической эмиграции с её всамделишними Гавайскими, Багамскими, Антильскими и прочими безналогово‑оффшорными архипелагами.
В чём тут, спрашивается, дело, в чём, мать её, заковыка? Она, мать её, в том, что человеческое существо, как сам того не подозревая и тем более не желая признаёт отцитированный выше наимахровейший и наизашореннейший среди антикоммуняк новой волны самиздатовский толкователь Библии (кстати, на иврите «красный» не «адам», а «адóм»), действительно рождается коммунистом и атеистом, рождается по природе своей, по предназначению своему, потомок он ветхозаветной или реальной, «митохондриальной» Евы, наследник он британской, украшенной алмазом «Куллинан», короны или каски погибшего при добыче новых «куллинанов» южноафриканского шахтёра. И убедиться в том может каждый, у кого есть малолетние, ещё не знакомые с кафкианским миром взрослых, дети. Однажды во время семейной прогулки мы с женой высадили из детской коляски двухлетнюю, рождённую в СССР в самый канун его роспуска, дочь, чтобы отойти на некоторое расстояние и полюбоваться со стороны, как она доберётся до папы с мамой своими ножками. Через пяток шагов нас остановил громкий, негодующий крик одной из уличных торговок, от одинаково убогих деревянных ящиков каковых с одинаково убогим ассортиментом в те годы на тротуарах постсоветских городов не было проходу. Оказалось, наша малышка взяла с её импровизированного лотка палочку Чупа‑чупс и радостно потопала дальше, намерения при этом расплачиваться за товар не выказывая ни малейшего. После перевода факта номинального невооружённого ограбления в особо мелких размерах в разряд досадного недоразумения и по возвращении домой нам с женой пришлось изрядно помучиться, объясняя ребёнку сущность денег, рыночно‑товарных отношений и определённую преждевременность его врождённых коммунистических стремлений и помыслов. По счастью, не травмировать хрупкую детскую психику и дальше, переориентируя её с материалистических позиций на метафизические, пока что оставалось в нашей власти.
Итак, искоренить коммунистическую идею возможно лишь одним способом: перестав рожать детей. Конечно, это заодно чревато пресечением и бесценной практики эксплуатации человека человеком, однако здесь должна выручить действенная сила молитв всевышнему о сотворении нового Адама‑Адома, только на сей раз либо из серой, либо из коричневой, либо из голубой глины. Из белой, называемой каолином — по месту находки близ китайской деревеньки Гаолин, и на всякий случай из жёлтой лучше не надо: как бы потом не пришлось иметь дело уже с Великой Берлинской стеной, различимой с земной орбиты, в отличие от прототипа, и без лукавого ленинско‑маоистского прищура глаз.
А до тех пор совет читателю и прежде всего читательнице: не давайте дурману антикоммунизма слишком глубоко проникать в ваше сознание, ибо в отсутствие объективного, данного в ощущениях предмета ненависти это чревато мало того что когнитивным диссонансом и манией преследования, но и специфическими изменениями физического облика, особенно заметными у представительниц прекрасного пола. Поищите в Интернете фотографии антикоммунистов, чьи имена первыми приходят на ум — нацистской верхушки, Черчилля, Бандеры, Гувера, Маккарти, Солженицына, Боннэр, Бжезинского, Войтылы, Валенсы, Тэтчер, Буша‑младшего, Олбрайт, Горбачёва, Ельцина, Бурбулиса, Егора Гайдара, Чубайса, Жириновского, Собчак, Сванидзе, Латыниной, той же Новодворской с Ющенко: случайно ли, что чеховскому условию «в человеке всё должно быть прекрасно» они, даже предварительно расфуфыренные визажистами и расфранчённые имиджмейкерами, соответствуют разве что отдельными деталями одежды? В отличие, допустим, от Кэтрин Хепбёрн, открыто поддерживавшей компартию США, Одри Хепбёрн, бо́льшую часть жизни проведшей в гуманитарных поездках по беднейшим странам мира без свиты личных стенографисток и фотохроникёров, Марлен Дитрих, сразу после Карибского кризиса посетившей с гастролями Москву и Ленинград — соответственно первой, третьей и пятой актрис в списке «Величайших кинолегенд» Американского института киноискусства, или же первого в большинстве списков величайших исполнителей мира Джона Леннона, вернувшего Орден Британской Империи в знак протеста против поддержки Великобританией американской агрессии во Вьетнаме, сочувствовавшего ИРА, боровшегося за гражданские права коренного населения Америки, и многих, многих других прекрасных и благородных женщин и мужчин планеты.
Новодворская до и после заболевания антикоммунистической паранойей.
Одри Хепбёрн в те же примерно годы жизни.