Грязновато-серые обои, в некоторых местах ободранные клочками, со следами подтеков от чего-то жирного и засохшими раздавленными тараканами, неудачно оказавшимися в ненужное время в ненужном месте. Старый разваливающийся диван на деревянных ножках с кучей грязного тряпья. Под диваном грязный эмалированный тазик с непонятной вязкой жидкостью. Деревянный стол со слоем пыли, заставленный бутылками, стопками, пепельницей с окурками, банкой соленых огурцов и шпротами, небрежно опрокинутыми и растекшимися жирным маслом по столешнице. Армия тараканов, гуляющая по нему и наслаждающаяся такой щедрой трапезой. Грязный липкий пол, не помнящий, когда его последний раз касалась половая тряпка, на котором в беспорядке валяются рассыпанные окурки, хлебные крошки, и пролито что-то красное, похожее на кровь. Старая мебель, покрытая серым слоем пыли, убогий холодильник, одиноко притулившийся в темном углу, видавшая виды плитка, залитая засохшим жиром, с искрящимся при включении шнуром. Старенький телевизор, замызганные, желтовато-серые занавески на окнах, не первой чистоты кухонная утварь, куча грязной посуды в раковине и умопомрачительный запах перегара, смешанного с сигаретным дымом и запахом от тазика - вот и вся обстановка комнаты в общежитии по улице Майская 21а, где и жила Машка. Да, именно Машка, потому что другого обращения к себе она не слышала с самого раннего детства. Ну, или «эй ты, пакость такая», - так ее обычно называла мать, которая безбожно лупила ее и по поводу и без повода. Поэтому она привыкла к такому обращению и считала это нормой.
А вот и она сама, «дрыхнет» на заваленном диване средь бела дня в даже не сняла обувь. Наверное, забыла. Открываются заспанные, опухшие после алкогольного запоя красные глазки-щелочки, трясущиеся руки, предательски не могут нащупать телефон, который завалился куда-то за диван, и чуть было не упал в злополучный тазик. Вот, наконец, она его нащупывает, и тупо уставившись в экран, мучительно вспоминает какой сегодня день, или может быть ночь, голова идет кругом. Неимоверным усилием воли она ловит разбегающиеся мысли в кучу и логически рассуждает: «Светло, значит день, или утро, а какое число – это выше моих сил, голова как чугунная, колосники горят, сейчас бы пивка, холодненького». Шатающейся походкой она доходит до захламленной раковины и не найдя чистого стакана, жадно присасывается губами к крану и большими глотками пытается потушить горящие колосники. Напившись и почувствовав мимолетное облегчение, сменившееся приступом тошноты и адской головной болью, снова ложится калачиком на диван, благо тазик рядом, неожиданный приступ рвоты начинает сотрясать ее худенькое тельце. В перерывах между рвотными позывами она рассуждает: «Нет, так больше нельзя, надо завязывать, идти на работу устраиваться, скоро уже «жрать» нечего будет, да и мать орет, что больше не даст ни копейки, стерва. Как же хочется пивка, холодненького, с рыбкой, тогда сразу бы полегчало». Она блаженно улыбается, представляя себе эту картину, но головная боль, отдающаяся в висках словно эхо, возвращает ее в суровую реальность. Нет, она не пойдет сейчас в магазин, не купит себе литров пять пива, нет, она завязала. Она с завтрашнего дня берется за ум, наведет порядок в комнате, устроится на работу, станет себя обеспечивать, и не будет зависеть от ненавистной матери. Да и Дэну – своему бойфренду нужно сказать, чтобы бросал пить и прекращал сбивать ее с пути истинного, ведь куда это годно бухать по две недели, да и соседи жалуются, уже не первый раз ментов вызывают. Ведь так хотелось бы жить лучше в свои двадцать восемь лет, так хотелось бы красивой жизни. И она решительно остается дома отлеживаться. А завтра будет новый день и новая жизнь.
Продолжение следует..