Граф Федор Толстой (Американец. Пушкин состоял с ним в острейшем и долгом конфликте, который, однако, дуэлью не завершился. Л. Н. Толстой величал дядюшку, взявшего в жёны красавицу цыганку из хора, необыкновенным, преступным и привлекательным человеком и едва ли не с одобрением воспринимал свойственную тому фамильную "толстовскую дикость".
Когда Толстому сообщили о смерти Пушкина, он, горько заплакал) и Петр Нащокин (полковник лейб-гвардии Гусарского полка, сошел с ума. На его письменном столе в футляре с надписью «Горе от ума» хранился кинжал, на нем мертвая голова и надпись, что этим кинжалом нанесена смертельная рана Грибоедову (он был приятель Нащокину).
Петр Александрович Нащокин любил рассказывать о графе Федоре Ивановиче Толстом, с которым он был очень дружен. Вот о завязке дружбы. Шла адская игра в клубе. Наконец, все разъехались, за исключением Толстого и Нащокина, которые остались перед ломберным столом.
Когда дошло до расчета, Толстой объявил, что противник должен ему заплатить двадцать тысяч. - Нет, я их не заплачу, - сказал Нащокин, - вы их записали, но я их не проиграл. - Может быть, это и так, но я привык руководиться тем, что записываю, и докажу это вам, - отвечал граф.
Он встал, запер дверь, положил на стол пистолет и прибавил: - Он заряжен, заплатите или нет? - Нет. - Я вам даю десять минут на размышление. Нащокин вынул из кармана часы, потом бумажник, и отвечал: - Часы могут стоить рублей пятьсот, а в бумажнике двадцатипятирублевая ассигнация: вот все, что вам достанется, если вы меня убьете.
А в полицию вам придется заплатить не одну тысячу, чтоб скрыть преступление. Какой же вам расчет меня убивать? - Молодец, - крикнул Толстой, и протянул ему руку, - наконец-то я нашел человека!
Они обнялись и заключили с этой минуты дружески союз, которому остались одинаково верны. В продолжение многих лет они жили почти неразлучно, кутили вместе, попадали вместе в тюрьму, и устраивали охоты, о которых их близкие и дальние соседи хранили долго воспоминание.
Друзья, в сопровождении сотни охотников и огромной стаи собак, являлись к незнакомым помещикам, разбивали палатки в саду или среди двора, и начинался шумный, хмельной пир. Хозяева дома и их прислуга молили Бога о помощи и не смели попасться на глаза непрошенным гостям.
Раз, собралось у Толстого веселое общество на карточную игру и на попойку. Нащокин с кем-то повздорил. После обмена оскорбительных слов, он вызвал противника на дуэль и выбрал секундантом своего друга. Согласились драться следующим утром. На другой день, за час до назначенного времени, Нащокин вошел в комнату графа, которого застал еще в постели. Перед ним стояла полу опорожненная бутылка рома.
- Что ты это ни свет ни заря ромом-то пробавляешься! - заметил Петр Александрович. - Ведь не чайком же мне пробавляться. - И то! Так угости уж и меня. Он выпил стакан и продолжал: - однако, вставай: не то мы опоздаем. - Да ты и так опоздал, - отвечал смеясь Толстой. - Как?! - Ты был оскорблен под моим кровом и вообразил, что я допущу тебя до дуэли?! Я один был в праве за тебя отомстить: ты назначил этому молодцу встречу в восемь часов, а я дрался с ним в шесть: он убит.
У Толстого было несметное число дуэлей: он был разжалован одиннадцать раз. Чужой жизнью он дорожил так же мало, как и своей. Во время кругосветного морского путешествия он поссорился с командиром экипажа, Крузенштерном, и вздумал возмущать против него команду. Крузенштерн позвал его.
- Вы затеяли опасную игру, граф, - сказал он, - не забудьте, что мои права неограниченны: если вы не одумаетесь, я буду принужден бросить вас в море. - Что за важность! - отвечал Толстой, - море такое же покойное кладбище, как и земля. И он продолжал свою пропаганду. Крузенштерн был человек добрый и, решившись прибегнуть к последним мерам лишь в случае крайней необходимости, сделал еще попытку к примирению.
- Граф, - сказал он виновному, - вы возмущаете экипаж; отдайтесь на мою ответственность, и если вы не дадите мне слова держать себя иначе, я вас высажу на необитаемый остров: он уже виден.
- Как! - крикнул Толстой, - вы, кажется, думаете меня запугать! В море ли вы меня бросите, на необитаемый ли остров, мне все равно; но знайте, что я буду возмущать против вас команду пока останусь на корабле.
Делать было нечего: Крузенштерн приказал причалить к острову (Камчатка) и высадил Толстого, оставив ему, на всякий случай, немного провианта. Когда корабль удалялся, Толстой снял шляпу и поклонился командиру, стоявшему на палубе.
Остров оказался, однако, населенным дикарями, среди которых граф Федор Иванович прожил довольно долго. Но тоска по Европе начинала его разбирать, когда, бродя раз по морскому берегу, он увидел, на свое счастье, корабль, шедший вблизи, и зажег немедленно сигнальный костер. Экипаж увидел сигнал, причалил и принял Толстого.
В день своего возвращения в Петербург, он узнал, что Крузенштерн дает бал, и ему пришло в голову сыграть довольно оригинальный фарс. Он переоделся и поехал к врагу и стал в дверях залы.
Увидев его, Крузенштерн нескоро поверил глазам. - Граф Толстой, вы ли это? -спросил он наконец, подходя к нему. - Как видите, - отвечал незваный гость. Мне было так весело на острове, куда вы меня высадили, что я совершенно помирился с вами и приехал даже вас благодарить. Вследствие этого эпизода своей жизни, он был назван "американцем".
Гр. Ф. И. Толстой и П. А. Нащокин обменялись, в знак вечного союза, кольцами, с которыми были похоронены, и дали друг другу слово, что тот из них, который почувствует приближение смертного часа, вызовет другого, чтоб умереть у него на руках.
Первый на очереди стоял Толстой. Когда, по его настоятельному требованию, доктор ему объявил, что его дни сочтены, он велел написать немедленно Нащокину, что умирает и ждет его. Петр Александрович жил тогда в деревне.
Кто-то заметил вполголоса в спальне Толстого, что его задержит, вероятно, плохое состояние дорог, по которым решительно не было проезда. Граф Толстой услыхал эти слова и сказал: - Его ничто не задержит! Будь он на том краю света, он приедет, лишь бы не лежал, как я, на смертном одре.
Нащокин не замедлил, действительно, явиться в Москву и не отходил от умирающего до последней минуты. Он вспоминал всегда с грустью о своем друге, и рассказывал о нем охотно.
- Таких людей уж нет, - говорил он раз молодой женщине. - Если б он вас полюбил и вам бы захотелось вставить в браслет звезду с неба, он бы ее достал. Для него не было невозможного, и все ему покорялось. Клянусь вам, что в его присутствии вы не испугались бы и появления льва. А теперь, что за люди? Тряпье.
Петр Александрович отказался под старость от буйных кутежей и старался помириться с более скромной долей. Иногда он выезжал на охоту, походившую весьма мало на прежние, невозвратные забавы, держал двух ручных медведей вместо комнатных собак, завел великолепный оркестр, так как был музыкант в душе, но видимо скучал среди мирной жизни и хозяйственных занятий.
Раз, живя в своем Серпуховском имении, он пошел посмотреть на постройку новой оранжереи, упал с подмостков и переломил ногу. В Серпухове был тогда искусный врач и хирург, Кундасов; за ним послали немедленно.
Осмотрев больного, он решил, что придется отнимать ногу, и прибавил: - Но я за это не возьмусь: месяца два тому назад я сам переломил руку, и она еще слаба. Надо отправить эстафету в Москву и пригласить другого медика.
На следующий день он опять приехал навестить Нащокина, который встретил его словами: - Я не люблю затягивать дела, нечего ждать другого хирурга. Отнимайте мне ногу. Бундасов стал отговариваться слабостью руки: - Ведь я вас измучу, - говорил он. - Не важность! - возразил Нащокин, - скучно ждать! отпилите, и дело с концом.
Доктор настаивал на своем отказе, но взглянув на переломанную ногу, увидал, что можно опасаться гангрены, и поехал за инструментами. Операция продолжалась боле получаса: несколько раз медик бледнел и ронял инструмент; тогда Нащокин подавал ему стакан воды, стоявший на столе около кровати, и говорил: - Ну, пожалуйста, доктор, живее, ведь мне очень больно.
Люди с таковым геройским духом не перевелись на Руси: это доказывает война 1877 -1878 гг. Они были далеко не безупречны, но обладали неустрашимостью и силой.
Им было "море по колена"; они не пресмыкались ни перед личностью, ни пред общественным мнением и признавались иногда в своих проступках с откровенностью не лишенной цинизма. Но Бог знает, - уважительнее ли разыгрывать роль и рядиться в небывалую добродетель. По крайней мере, все знали чего от них можно ожидать и чего опасаться.
Раз князь Сергей Григорьевич Волконский пригласил графа Толстого метать банк, но граф Федор Иванович отвечал ему: - Non, mon cher, je vous aime trop pour cela. Si nous jouions je me laisserais entrainer pas l'habitude de corriger la fortune (Нет, мой милый, я вас слишком для этого люблю. Если б мы сели играть, я увлекся бы привычкой исправлять ошибки фортуны).
Случилось также, что в английском клубе завязался горячий спор между западниками и одним из представителей славянских теорий (Константином Аксаковым).
Вдруг к нему подошел незнакомый старик, подал ему руку и сказал, называя его по имени: - Я вас узнал по тому, что о вас слышал, и по вашей пропаганде. - Но я не знаю с кем имею честь говорить, - заметил славянофил кланяясь. - Вероятно и вы обо мне слыхали, - возразил незнакомец, - я:
Ночной разбойник, дуэлист,
В Камчатку сослан был, вернулся Алеутом,
И крепко на руку не чист...
(описание Федора Ивановича Толстого Грибоедовым, в Горе от ума).