Юное мясо беспокойно заворочалось в кроватке.
Жнец замер посреди комнаты и задержал дыхание. Тишина заполнила пространство бесплотной пеленой, и её нарушали лишь едва уловимый стук его изношенного сердца да лёгкое детское сопение.
Мясо перевернулось на другой бок, из-под одеяла показалась крошечная белая ступня. Жнец облизал сухие губы. За окном одноэтажного домика на городском отшибе нежно запела невидимая ночная птица.
В соседней комнате дрыхли два мяса постарше. Рваное дыхание того, что покрупнее, переходило в громоздкий ступенчатый храп. Миниатюрное, напротив, дремало безмятежно, не замечая рокота подпорченных куревом лёгких.
Ни один из этих шматков Жнеца не интересовал. Как, впрочем, и тот, в дальней комнате – туда он направлялся.
Он немного выждал, убедился, что юное мясо не проснётся и не всколыхнёт дом испуганным криком. А потом, бесшумно ступая босыми ногами (ботинки остались на траве за окном, которое хозяева в эту августовскую ночь недальновидно оставили распахнутым), миновал детскую и взрослую спальни, скользнул взглядом по укрытой простынёй паре и, наконец, достиг пункта назначения. Беспокоиться о скрипящих петлях не пришлось – в летнюю духоту все двери были настежь.
Старое мясо на диванчике дышало тяжело и болезненно, неровно. Из беззубого рта доносился клёкот – в дряблом горле булькало и переливалось. Из уголка рта свисала паутинка вязкой слюны, серебрящейся в лунном свете.
Жнец изучил взглядом изношенное тело, в котором едва теплилась жизнь, и начал поиск.
Иконка на угловой полке? – Нет. Долгие годы старушка была атеисткой и обратилась к Богу недавно, сама себя пытаясь обмануть в том, что верит. Тщетно.
Янтарные бусы? – Ближе. Подарок мужа, умершего двадцать лет назад. Принёс, стесняясь, когда сватался, зарплату за несколько месяцев потратил. Всё равно не то.
Детский рисунок с кривым домиком, четырьмя схематичными фигурками и корявой надписью печатными буквами «папа, мама, я и бабушка»? Внучка на юбилей порадовала, старалась. – Хоть и есть в безыскусной картинке частица маленького сердца, не подходит.
Жнец скривился от боли в груди, ухватился пальцами за костистую грудную клетку, присел на табурет. Приступы накатывали всё чаще и напористей. Надо восстанавливаться. Пока не стало поздно.
Эти мясные куски – молодые ли, древние – всегда были ему безразличны. Имей они хоть малейшее представление, каким способом он продлевал своё существование последние лет пятьсот, скорее всего, записали бы его в маньяки, в один ряд с Чикатило или Джеком-Потрошителем. Но он не терпел ярлыков, считая себя выше любых определений. Он служил Жнецом.
На протяжении веков он раз за разом проводил один и тот же ритуал.
Когда запас энергии истощался, он находил очередной объект, неторопливо, ибо спешка могла испортить всё, изучал распорядок дня его владельца, выяснял слабые стороны легко покоряющихся отмычкам жилищ и приходил – каждый раз поздней ночью, – чтобы вершить свою уникальную миссию. Пожинать.
Его не манила кровь, не заводили страдания истязаемой плоти. Он был равнодушен к страху, затапливающему широко раскрытые глаза. Его интересовала только душа, которая таилась отнюдь не в поджарых или студенистых мясных кусках, как проповедовала их лживая религия.
Душа содержалась в предметах.
Да, Жнец убивал, но бескровным методом, не задокументированным в криминалистических учебниках. Зачастую его жертвы попросту не успевали понять, что он лишил их чего-то значимее жизни и отныне их время сочтено. Они даже не догадывались, насколько зависят от, казалось бы, ничем не примечательных вещей, вмещающих сущность души, её тайную силу.
Кто-то по инерции протягивал день или два, другие погибали сразу: асфиксия, обширный инфаркт, тромб, разрыв аорты – официальная причина могла быть любой. А истинную знал только Жнец.
Он склонился к спящей. Седые волосы растрепались по подушке. Неприятный запах изо рта. Всё это мелочи, детали, ничего не значащие штрихи.
И в этот миг он увидел.
Душа была на прикроватной тумбочке, рядом с головой старухи, заключённая в мельхиоровую подставку под яйцо всмятку – нелепый предмет, который и антиквариатом не назовёшь. Пашотница – всплыло в мыслях забытое слово. Заводская поделка, изготовленная на станке конвейерным методом в 30-е или 40-е. Безыскусное тиснение – узоры и виньетки, отштампованная на боку цена «1р30к», вот так, без пробелов, и рядом заглавными буквами «2ЮММЕТ». Ерундовина, безделушка. Но Жнец не ошибался. Слишком хорошо и чересчур долго занимался своим делом. Он знал.
Палец коснулся подставки – едва-едва, нежно, почти невесомо. Так мать гладит по голове спящего младенца. В голове полыхнуло, и Жнец мгновенно, без перехода, рухнул в прошлое, в суетливый, нехороший день.
На небе разбрызгивало огонь слепящее солнце. На перроне толпились кричащие, возбуждённые люди. Среди них женщина в платочке. Мама.
Девочку вместе с другими детьми – такими же перепуганными, раскрасневшимися, размазывающими по щекам слёзы – сажали в поезд. Он вот-вот должен был тронуться: фырчал, надрывно гудел и, подобно чуду-юду-рыбе-киту, выпускал сгустки клубящегося пара.
Девочка не понимала, почему она должна уезжать, а мама оставаться здесь, где становится всё страшнее и невыносимее, на улицах чаще падают бомбы, а по радио голос, похожий на папин, рассказывает о наступлении гитлеровских войск. Но мама нервно тараторила, кивала, убеждала: «Так надо, дочур! Мы скоро увидимся. Очень-очень-очень-очень скоро, обещаю. Завтра! Или даже раньше!»
Вдоль вагона ковылял дядька в гимнастёрке с пустым рукавом, белой с алым пятном повязкой через глаз и смешными рыжими усами и орал, состязаясь в громкости с людским гулом: «Всё! Прощаемся! Никаких вещей, продуктов, сумок – детей всем необходимым обеспечат! Повторяю: всем необходимым обеспечат!»
А потом кто-то сделал монтажную склейку, удалил клочок плёнки. И девочка в вагоне, расплющив нос о мутное стекло, цеплялась взглядом за плачущую маму за окном. Гудок, рывок, поезд рванул с места. Резко, будто не мог дождаться. Мама вместе с другими женщинами побежала наперегонки с составом, но тот был сильнее и быстрее. Вскоре за стеклом осталось лишь мельтешение деревьев, сливающихся в зелёно-коричневую акварельную мазню.
Девочка сползла на жёсткое сиденье, почувствовала, как внезапно, разом, покидают её силы, и услышала, как звякнуло пальто. Звенела мелочь, копейки и рубли, а ещё серебряные чайные ложки, которые мама вывалила на стол из нижнего ящика комода, сгребла в кучу и рассовала по карманам её одёжки. Среди ложечек оказалась подставка под яйцо, купленная полгода назад в городском универмаге. Мама обожала такие небольшие вещицы: резную шкатулку из дерева под серьги, расчёску из слоновой кости, зеркальце в перламутровом футляре. И эту новенькую, стилизованную под серебро пашотницу, которую папа купил к Новому году, полюбила сразу. Она часто беззаботно вертела её в руках, наблюдая за игрой света на округлых боках.
Солнце ужалило глаза, отразившись от сплава меди и никеля, и девочка внезапно поняла: мамы больше не будет рядом, никогда. Никогда! Всё, что от неё осталось, воспоминания да эта безделица… И зарыдала во весь голос в унисон с такими же несчастными детьми, которых состав вёз за поля, леса и реки, подальше от наливающейся мрачной силой, замалёвывающей горизонт столбами чёрного дыма войны…
Жнец вздрогнул – как от электрического разряда. Оторвал от мельхиора словно пришкварившиеся пальцы и прогнал наваждение. Надел матерчатые перчатки, бережно взял подставку и опустил в брючный карман, обрывая невидимую нить между бесполезным мясом и бесценной душой.
Его миссия здесь завершилась.
По-прежнему беззвучно Жнец прошёл обратно сквозь спящий дом и ловко, одним прыжком, перемахнул через подоконник. Тело наполняла свежая, живая энергия, мускулы гудели от сладкого напряжения, сердце гоняло кровь с утроенной силой.
Наслаждаясь этими ощущениями, Жнец уже не слышал, как, увидев кошмар про чёрного человека, который пришёл похитить сердце его бабушки, проснулся ребёнок и побежал, путаясь в ночной рубашке, мимо родительской спальни, и сначала тихо зашептал: «Ба! Ба! Вставай! Ну, вставай же!», а потом сорвался на вопль: «Бабушка-а-а-а!»...