Тишина Нальчику снится,
Тишина Грозному снится,
И в Назрани...
тишина.
Передвигаясь на машине по сонному городу, мы обсуждали друг с другом предыдущие командировочные дни: Нальчик и Владикавказ остались за спиной, и у нас было, чем поделиться.
Накануне вечером идея утренней поездки в первую школу Беслана вызвала в нашей компании споры - не все были готовы пропустить через себя эту боль. В итоге - нас восемь и мы приехали сюда вместе.
Но стоило только нам шагнуть на территорию школы, как каждый из восьмерых остался один на один со здешней тишиной.
Тишина здесь холодная настолько, что даже при 32 градусах на улице - ты замерзаешь. Говорить вслух тут попросту не выходит. Как не выходит и плакать: это место засухи и штиля - здесь не шевелится даже ветер.
Здесь все мертво.
И молитву ты читаешь не шёпотом, а молча, про себя, уставившись тупым взглядом в высеченные на мемориальной стене имена погибших.
Этот спортивный зал, словно саваном укрытый железным мемориалом, единственное место из мною увиденных, перед ужасом и болью которого прогибается мой упертый оптимизм, в котором колеблется моя вера и меня покидают силы. Понять и объяснить то, что здесь произошло в сентябре 2004 - невозможно, сколько бы лет ни прошло. И абсолютно точно - невозможно это принять.
Местному седовласому дворнику (я видела его и в предыдущий приезд), на вид около 65. Когда мы были здесь прошлой осенью - он жег листву и полировал и без того чистейшую плитку, ведущую к спортивному залу. Он улыбался нам и желал легкой дороги перед отъездом. В этот приезд я узнала, что ему нет и 50, и что не дворник он вовсе, а отец, похоронивший свою дочь, и муж, лишившийся в этом терракте своей жены. И здесь он для того, "чтобы люди помнили".
Забыть же такое на самом деле и невозможно.
Я пишу это во время перелета из Махачкалы в Москву. Эта неделя на Кавказе показалась мне месяцем, и огромным счастьем будет для меня оказаться дома и обнять своих родных.
И, наконец, избавиться от этой назойливой тишины в своей голове.