«Литература – это наследница магии, к которой подтягивается действительность», – так утверждает наш современник, писатель Павел Крусанов.
Эти афористические слова как нельзя лучше подходят к роману начинающего автора из Швеции.
«1793» иначе как продуктом магии не назовешь. Потому что на поверхности, казалось бы, – сплошные штампы и заимствования. Название – реверанс в сторону В. Гюго. Подзаголовок («История одного убийства»), историческая эпоха, шокирующие бытовые подробности – прямые аллюзии на «Парфюмера» П. Зюскинда. А еще книга буквально искрится литературной игрой на тему маркиза де Сада, Ч. Диккенса, Г. Филдинга и тд. Местами вспоминается и фандоринский цикл Б. Акунин. И, тем не менее, весь этот гремучий коктейль завораживает, отравляет и вдохновляет одновременно. Однако по порядку.
Магистральный сюжет – детективный. Имеются в наличии и сыщик (вернее, сыщики), и преступление (воистину, шокирующее), и отвратительный монстр в роли главного злодея.
Авторитетный литературный обозреватель Галина Юзефович определила эту историю однозначно: «детектив высокого класса».
И все же у вдумчивого читателя неизбежно возникает чувство, что автор, погружая нас в перипетии замысловатого расследования, несколько лукавит. И под пряной приправой остросюжетности преподносит нам нечто иное.
А вот, что именно, каждый решит сам.
Кто-то, разгадывая смысл названия, может увидеть очередную притчу о природе зла, всесильном и не знающем границ. Далекий, не очистительный, но сатанинский пожар революционной Франции, в котором рождаются, увы, не равенство и свобода, а свирепые чудовища жестокости и насилия, дьявольскими исками долетает до северных широт, чтобы вселить в души жажду невиданного преступления…
Кто-то, наверное, будет эпатирован литературной игрой. В роли Шерлока Холмса и доктора Ватсона выступят две нестандартные персоны: умирающий от туберкулеза чиновник и однорукий пьяница.
Для меня, например, эта потрясающая историческая фантасмагория. Роман о Стокгольме, который по власти автора предстает не в привычном облике просвещенного европейского города, а в кошмарном мареве средневекового вертепа, грязного, дикого и опасного. Подробности городского быта (а, может, бытия?), настолько обескураживают безысходностью и, настолько изматывают ощущением грядущей катастрофы, что кажется: вот еще шаг – и покроет Рагнарек тьмой и пеплом этот ненавидимый небесами город. Автор властно ведет за собой и открывает перед нами самые зловонные язвы шведской столицы: кабаки, таверны, бордели, страшный, как концлагерь Прядильный дом. Не можешь отделаться от ощущение смертельной духоты и сердце-сжимающей клаустрофобии. Густой, пахучий и вязкий колорит выписан чрезвычайно искусно. Это объясняется дотошной работой писателя с историческими документами (он сам говорит об этом в послесловии).
И все-таки описание самых низменных натуралистических подробностей – не есть самоцель.
Главное другое.
Искушенный читатель не может не почувствовать ближе к финалу одну очень пронзительную ноту, которая обретает концептуальное значение. Дело в том, что где-то на последних страницах происходит некий катарсис. Его трудно четко определить: он – в малозначительных (но только на первый взгляд) поступках героев, в интонации их поведения к друг другу, во внезапном предчувствии мучительно рождаемого света в конце кромешного туннеля. И внезапно, как из непроглядного тумана, как из смертельной тьмы, возникает совершенно отчетливая и парадоксальная убежденность: эта книга о добре. О том, что обреченный мир спасает только доброта, воплощенная в взаимопомощи и поддержке, прощении и надежде… В пользу этой версии говорит и то, что персонажи, наиболее подходящие под разряд положительных, получились у автора наиболее убедительно и талантливо (что само по себе редкое явление в современной литературе, специализирующейся на «тонких» злодейских душах).
Известно, что вскоре выходит продолжение с подобным незамысловатым названием – «1794». Хочется верить, что Никлас Натт-о-Даг, шведский потомок древнего дворянского рода, не разочарует нас.