Сначала пришли морозы. Сковали землю звонкой броней, затянули в ледовые латы реки и озера. А снега всё не было. Промерзшие до корней деревья ждали его как спасения, ждали день за днём, замерзая всё больше и больше. Они замерли прямые и скорбные, принимая то, что им отпущено, и в то же время, мечтая о белом пушистом снежном одеяле.
Дни стоят ясные, солнечные, а ночи - студёные и морозные. Мой любимый старый парк поседел от инея, и в этом строгом наряде величественно прекрасен. Сумерки приходят быстро, и как-то «вдруг». Ещё совсем недавно, опускающееся в расщелину меж двух пятиэтажек солнце заливало холодным золотом полнебосвода, и вот краски уже меркнут, гаснет день. По дворам ползут синие тени, небо темнеет и набирает глубину, а там, где только что было солнце, уже расплывается латунно-жёлтое пятно заката. Ещё немного, и через высокое окно в мою комнату входит вечер. Я зажигаю настольную лампу, с пирамидкой матерчатого абажура, и задвигаю тяжёлые гардины. По углам комнаты гнездится мрак, за старинным книжным шкафом он чувствует себя особенно вольготно.
Я люблю этот старый сталинский дом, построенный после войны пленными немцами. Дом моего дедушки и бабушки. Как любил я бывать здесь в детстве! Когда кто-либо из родителей провожал меня сюда, шёл как на праздник! Всё здесь вызывало мой восторг, интерес или же какую-то тихую радость. Сам дом выглядел солидным, монументальным, выстроенный в форме почти замкнутого прямоугольника он, казалось, внушал уважение … Толстые стены, цвета слоновой кости, балконы с затейливой лепниной, бордовый бордюр, окаймляющий крышу – всё это мне ужасно нравилось!
Входили мы через арку, где гулко и загадочно отдавалось эхо наших шагов. Во дворе меня завораживали подвалы, в которые вели несколько ступеней под небольшими навесами. Тяжёлая дверь, обитая железом, всегда была заперта на висячий замок. Моё детское воображение красочно рисовало эти «зазамковые» подземелья с огромными крысами, таинственными находками, старинными вещами и какой-то очаровательной жутью. Они и по сей день сохранились, эти подвалы, с вечно запертыми дверями.
А лифт в подъезде, конечно, уже не тот. Тогда, в начале 80-х,остановившись перед массивной металлической дверью, я нажимал кнопку вызова, вспыхивающую в полумраке загадочным красным глазом. И сразу же наверху что-то щёлкало, начинало гудеть и вздыхать – к нам тяжело опускалась кабина лифта. Мы открывали первую железную дверь, за которой уже обнаруживались деревянные дверцы подъехавшего лифта, со стуком закрывали их за собой и поднимались наверх. Помню, как долго звенел звонок, и в глубине коридора раздавались торопливые шаги: бабушка спешила открыть нам дверь. В прихожей меня встречал запах старой квартиры, старой мебели, старых стен, наверное, это запах времени, запах далёких пятидесятых и шестидесятых. А ещё пахло борщом, домашними котлетами с чесноком, каким-нибудь киселём или компотом. Обед здесь всегда был очень вкусным! Непременным дополнением к борщу были дедушкины бутерброды: чёрный хлеб с маслом и чесноком, посыпанный солью, «сольцой», как говорил дедушка.
В дни зимних каникул, после плотного обеда, бабушка прибиралась на кухне, дедушка ложился вздремнуть, а я усаживался рисовать снегирей. Очень мне нравились (да и сейчас нравятся) эти птицы! А позже, в сумерках, при свете настольной лампы, часто сидели мы с бабушкой и рассматривали старые альбомы с открытками или фотографиями. Я слушал её воспоминания-рассказы и мысленно пытался представить, как они жили в то невозможно-далёкое время, когда даже мои родители были маленькими.
Бывало, вдвоём с дедушкой ходили в Измайловский лес, на прогулку. Порошил снежок, размеренно поскрипывали наши шаги, старые раскидистые дубы молчаливо смотрели нам вслед… Дедушка рассказывал мне интересные истории из своей насыщенной событиями, людьми и скитаниями жизни, я слушал, что-то спрашивал и мы шли, шли, шли… Угощали орешками белок в серых зимних шубках, отыскивали в ветвях деревьев красногрудых снегирей, у речки-Серебрянки, незамерзающей полностью даже в морозы, кормили хлебом уток. Нам было хорошо вместе. Когда я стал постарше, случалось, что я и сам начинал рассказывать дедушке свои собственные истории, сочиненные мной под впечатлением прочитанных книг про войну, шпионов и разведчиков…
Давно уже нет дедушки с нами, давно нет и бабушки… Теперь я живу в их квартире, очень настойчиво требующей ремонта. Ясень за окном ещё больше разросся и, ненастными осенними ночами, стучит мне веткой в стекло, словно будоража мою память, чтобы я не забывал былое. Этот дом любит меня, я чувствую его любовь так же отчётливо, как любовь человека. Даже, возможно, сильнее. Он радуется мне каждый раз, когда я ключом отпираю дверь, он ждёт меня, когда меня подолгу нет, даже, по-моему, беспокоится обо мне. В холода и непогоду заботливо принимает меня, согревая чаем в уютной комнате. В летнюю жару, в той же комнате, затенённой кроной старого ясеня, дарит мне желанную прохладу. Когда я сильно болел и страдал, мой дом осторожно прикрывал шторами бьющее в окна солнце, глушил звуки, долетающие от соседей, тревожно склоняясь надо мной, лежащим на кровати. Он вздыхал всеми стенами, бережно поддерживал меня и берёг, как мог. А потом радовался вместе со мной моему выздоровлению.
За окном стынет морозная ночь. Тихо и спокойно у меня на душе. В чашке на столе «дымится» горячий чай. В коридоре, порой, оживают голоса и шаги дорогих мне людей, в комнатах дышит ушедшее время. И мой дом плывёт, словно большой и немного печальный корабль, с притихшими пассажирами в квартирах-каютах, плывет через годы к вечности. Сколько всего помнят эти стены? Многое могли бы они мне рассказать, и, кто знает, быть может, ещё расскажут. А я буду самым благодарным слушателем, обещаю…