Ей нравилось это кафе. Здесь хорошо готовили и цены были вполне демократичными, но главное его достоинство – оно было рядом с ее работой. Она была не из тех, кто пьет в обеденный перерыв растворимый кофе, разведенный недокипятком из кулера. Она считала, что прием пищи- процесс глубоко интимный и разделять его можно только с самыми близкими людьми, а ее коллеги таковыми уж точно не являлись.
Ее звали Марина. Ей было слегка за 30 и ей говорили, что она красива. Она была склонна в это верить, хотя ей не нравился ее слегка крючковатый нос. Марина отшучивалась на эту тему, называя себя гордой гречанкой ( хотя фамилия у нее была самая что ни на есть украинская). Она была стройна, хоть и не соблюдала никаких диет и не занималась спортом. Но больше всего мужчинам нравился ее смех - чистый и заливистый как у ребенка. Это особый дар, которым обладают единицы. Он делал ее живой и настоящей в глазах собеседников - два качества, которые так же редки в наше время, как единороги и мамонты.
Но она знала, что давно мертва внутри. Если бы Марину попросили описать свою нынешнюю жизнь одним словом, то она бы сначала уточнила можно ли использовать матерные слова и, получив отрицательный ответ, жирными буквами написала : «ИНЕРЦИЯ». Она была железно уверенна, что Бог создал мир 2-го февраля и теперь все живое на Земле вынуждено проживать бесконечный день сурка. Снова и снова… Снова и снова… По крайней мере ее нынешняя вселенная жила по этим правилам.
Все было «по инерции»: семья, работа, друзья… Никто и ничто теперь не привносило в ее жизнь хоть какую-то толику прежнего счастья, вкус которого она еще помнила, но который с каждым днем становился все менее отчетливым. Но Марина точно знала, что была счастлива когда-то. И точно знала что, а вернее кто был причиной этого далекого счастья.
У него было редкое имя – Назар. Он ужасно не любил, когда коверкали его имя и гордился тем, что оно досталось ему от его деда – героя войны, и что вообще это не смешно, что это ее не красит и что впредь он не намерен терпеть… А она его иначе как «Нарзан» не называла. Даже придумала скороговорку: «Назар в Назрани напился нарзану». И он ей все прощал. За ее детскую непосредственность и этот колдовской смех, перед которым открывались все двери и сердца. Его сердце не было исключением.
Они жили в съемной квартире на втором этаже пятиэтажного дома. Соседями были, в основном, пожилые люди, поэтому после особенно бурной ночи или веселых посиделок с друзьями, на молодую пару бросались испепеляющие укоризненные взгляды. Марина знала, что это банальная человеческая зависть. Они завидовали их молодости и их счастью.
Они оба были не из богатых семей. Марина училась в университете, а Назар работал на стройке. Денег хватало на ее учебу и на аренду жилья. Она уже тогда понимала, что не хочет всю жизнь прожить в этом провинциальном городке и столица манила ее своими, как ей тогда казалось, бескрайними перспективами. Она была звездой факультета и без проблем получила красный диплом, что еще больше убедило ее бросить все и уехать навстречу эфемерному счастью.
Он просто не застал ее дома, придя с работы. Не было ни звонков, ни прощальных записок, но Назар все и так понял. И принял. Она не знала, как сложилась его судьба, но в глубине души надеялась, что он, спустя столько лет, все так же живет в той квартирке и строит дома за грошовую зарплату. Ей хотелось верить, что еще остался этот островок ее упорхнувшего счастья, куда она может вернуться, бросив осточертевшую работу, нелюбимого мужа и детей, которые не любят ее. Хотелось верить… Но не верила.
А теперь Марина смотрела на вечно спешащий и никуда не успевающий город, (который тоже жил по инерции), и допивала уже остывший молотый кофе.
Перерыв кончился.