НА ВУОКСЕ
В целом и в частности папа как-то отдельно от мамы со мной и братом не тусил, не считая почти ежегодных двухнедельных летних турпоездок на Вуоксу с другом Ершовым и его семьей. Мама глубоко вздыхала и отпускала. Красивая, высокая, в веснушках дочка Ершовых Маша, тихо влюбленный в ее ясные глаза мой брат Сережа, я и младшая мелкая дочка Ершовых вся круглая белоголовая Саша. И папы - Саша Некрасов и Саша Ершов.
Сначала мы с набитыми неподъемными рюкзаками заезжали на электричке за семейством Ершовых на их дачу. Станция какой-то там 54-й километр. Все у них было не так, как у нас: много еды в пропахшем жареной картошкой с луком простом советском дачном доме, грядки с клубникой, которые можно было безнаказанно обирать, специальная компостная куча, из которой набирались черви, темный участок, от которого надо после ужина этой божественной, налипшей на сквородке картошкой идти вчетвером купаться далеко на озеро через лес. И озеро не такое как в Юкках. У нас маленькое, круглое, прирученное со всех сторон пляжиками с такими же как мы, но раздражающими отдыхающими. А у них выступающее после бесконечных 40 минут ходьбы из темноты леса длинное, продолговатое, дикое. Того берега не видно, не озеро, а море получается. Вокруг никого, пляж один заросший, кругом камыши. Гулко от нашего одинокого плеска в воде. Однажды в песке Серега нашел там тяжелые железные часы, которые отдал папе и тот их носил долго.
Было так странно после длинной зимней разлуки идти вместе с Машей и Сашей без старших на это тёмное чужое озеро. И лес не такой, и пахнет не так, и все необычно. Особенно красивая, веселая и спокойная рыжая Маша с добрыми глазами, но переменчивым характером. Мы с Серегой нещадно бились за ее внимание, но она была пацанка, старше меня и с Серегой у них были свои дела. Поэтому часто я оставалась с похожей на меня белоголовой упрямой Сашкой. Но потом Серега Маше надоедал и тогда уже мы с ней убегали от Сашки с Серегой. От Серого, белого, вонючего, колючего. С Машкой-какашкой. От Санька-Горбунка. С Настей-Пердастей.
Утром очень-очень рано выдвигались на электричке в Лосево. Кряжистый лобастый Ершов помимо пудовых рюкзаков тащил на плече раскладушку для Тани. Там на станции мы арендовали неповоротливые лодки «Пеллы» цвета поблекшей бирюзы и плыли на них целый день до нашего острова. Плыли на двух лодках, нагруженные на две недели под завязку. Иногда при ветре ставили самодельный парус, иногда попадали в шторм и приходилось искать место для ночевки на берегу по пути. В шторм было очень страшно, особенно когда он застал нас в темноте на середине огромного озера. Высоченные волны колошматят наш утлый челн, наваливаются из тьмы и с грохотом двигают нас не туда, куда нам надо.
Но мужчины наши были опытны и суровы и ныть не разрешалось. Ну и раз им не страшно, значит, все под контролем, хотя по тому, как нас шатало и заливало со всех краев и как мы часами черпали воду, можно было подумать другое. Всегда выплывали. Плыли так долго, что уже как будто всю жизнь. Иногда доплывали до нашего острова уже глубокой ночью и совершенно промокшие впотьмах ставили палатки. Ужасно уставали, но все равно после того, как все сделали, обязательно пробегали по острову проверить, как он, что изменилось за год, кто оккупировал другой край. На острове иногда не было никого, иногда несколько палаток на другом крае и жить в таком диком месте было идеально, особенно после книжек про Тома Сойера и Гекльберри Финна.
Пока не приезжала хозяйственная жена Ершова Таня и не возвращала нас всех в контролируемый ритуал у нас царила свобода, копоть, грязь, суровые приказы папаш и снова свобода. Таня довозила какие-то элементы домашнего уюта к нашим спартанским мискам и котелку – скатерти в цветочек, салфетки, дополнительные цветные полотенца и пластмассовую разноцветную посуду. А до ее приезда мы, дети, ели кашу, лежа на песке вокруг общей здоровенной миски, загребая ее прямо оттуда ложками. Песок попадал в кашу. Мы удивлялись, но папа сказал, что так нормально. Хотя сам, также как и Ершов, ел бутерброды. Ну ладно. Хотя не ладно. Нам надоело есть каждый день рисовую на молоке кашу с маслом и мы специально накидали в нее песка. Мы сговорились и устроили такой бунт. Тщетно. Папаши сказали доедать. Пришлось жрать эту кашу напополам с песком. Такой подход расходился с бабушкиным идеальным хозяйством, но было интересно. Вечерами папаши бухали, а мы чистили рыбу, носили дрова и помогали им готовить. Папаши были счастливы, дружны, без жён, не ссорились. А мы вчетвером после помывки посуды песком в прозрачной воде озера Балахановское были отданы себе на откуп и могли делать, что хотим.
Носились в светлых северных сумерках по безлюдному острову с честным названием Красавец, добегали до другого, чужого края, где стояла собранная из камней крошечная банька с дверью из выцветшей простыни, потом бежали прятаться на огромных, покрытых мхом валунах, которые прорастали из воды среди камышей (там как раз любила в тишине стоять рыба). Всегда неожиданно, ближе к ночи, раздавался космический вой сыча. Откуда-то с той стороны озера. Потом шли к лагерю, сидели вокруг костра и смотрели до щипанья в глазах на огонь, пока папаши догуливали что-то свое.
Спать в облепленной комарами палатке с лживым названием «Сказка» мы не любили. Палатка тесная, папа храпит сбоку, Серега посередине, я в углу – сонные тела раскидываются и придавливают тебя прямо к нейловой стенке, которую прокусывают занудные комары, так что утром ты весь в укусах и сильно устал. Солнце начинало припекать рано, в палатке образовывалась полнейшая духота и мы выползали на воздух. Стояли палатки в нескольких метрах от нашей индивидуальной миниатюрной бухточки. Утренние отдохнувшие вода и воздух на контрасте. Все застыло, только мирный всплеск утренней рыбешки. Папаши иногда просыпали рыбалку или планировали вечернюю, а иногда уходили прямо в самую ночь – 3-4 утра, на леща. Серегу брали с собой.
Каждый вечер на закате мы отправлялись на лодке за парным молоком к Аркадьичу на материк. У него было огромное хозяйство – корова, козы, гуси, утки, собаки, кошки, разного уровня ржавости лодки, катер с мотором, припрятанные сети, раскиданный по хутору огород и невидимое семейство. Говорил Аркадьич и его семейство мало. Довольно суровый мужик, который много лет, а, может, и всю жизнь прожил на берегу озера Балахоновское и предпочитал слушать не людей, а природу. Папы покупали у него трехлитровую банку теплого молока, только что из-под самостоятельно пасущейся в отдаленных полях коровы. Обменивались предположениями насчет того, в какой части озера сейчас лучше рыбалка и на кого. Аркадьич любил приврать конкурентам, но иногда кололся. Все-таки знакомы много лет и у него сети. Зная его манеру, обычно папы следовали его советам ровно наоборот. Но поскольку иногда он не врал, это была чистая лотерея. Пока они делились опытом, мы разглядывали кур и гусей и налаживали связь с дикой собакой на цепи.
Был раз, когда мы не стали брать в аренду «Пеллы» в Лосево, а поехали на навьюченном запорожце Ершова до хутора Аркадьича. Вместо переднего сиденья у кряхтящего запорожца торчал пенек, из-под которого проглядывала дыра в землю. Смотреть туда было интригующе и страшно. Как-то мы там все вместе помещались, включая серого ершовского кота Васю, рюкзаки, палатки, неизменную Танину раскладушку и резиновую лодку. План был сэкономить на аренде «Пелл», добраться до Аркадьича лесом, взять у него в обмен на талоны лодку и плыть оттуда в несколько заходов на остров. Дерзкий, величественный план двух химиков-авантюристов. Дорога лесом была чудовищной, с растекшимися в озера лужами. Довольно скоро ершовский пенёк уперся намертво в очередную выбоину. Вытягивали мужики ветерана несколько часов. Из-за этого мы доехали до Аркадьича уже в ночи. Будить непростого мужика, чтобы взять у него лодку в обмен на талоны на сахар, самый ценный вид талонов, было слишком поздно. Ершов с папаней решили продолжить свой смелый путь, надули лодку и в ночи, при опасном ветре посадили нас в нее и погребли через распластавшееся во все края озеро к нашему острову. Тут-то на середине озера нас и настиг тот страшный шторм. Резиновая лодка на одного человека, куча притихших детей, мужики выгребают против заливающих нас со всех сторон волн, не видно ничего. Как мы выплыли, непонятно. Но мужики плыли волево, без паники и суеты. Когда надо было их подменить, чтобы поправить что-то в лодке, на весла садились мы. Доплыли до острова, они выгрузили нас и поплыли обратно за вещами. И так три ходки. Маме подробностей мы не рассказывали. Да и раз доплыли, то чего там. Значит, так можно.
С банкой пахнущего свежескошенной травой молока от хутора Аркадьича обратно мы иногда гребли сами, а иногда спускались с лодки в воду и плыли рядом, прицепившись к борту. Это если по дороге мужчины, включая Серегу, не ловили щуку на спиннинг. Быстро садилось солнце, на глазах весь пейзаж стремительно менялся и у нас был ритуал плыть по лунному пути. Лодка аккуратно входила в проложенную луной идеальную дорожку к нашему острову.
Днем, если заданий по хозяйству больше не оставалось, было жарко и папы шли отсыпаться в палатки, мы в окружении слепней отправлялись вплавь с кружкой в руке на соседний остров Земляничный. Потому что у нас есть парное молоко, а пить его лучше всего с земляникой, сидя на благоустроенной ветке своего дерева. Но для этого землянику надо собрать. Остров называется Земляничный и он, как и обещал, целиком укрыт сказочными земляничными полянами. Ложишься еще в мокрых трусах на поляну, всю в красный горошек, и начинаешь собирать.
Один раз я за три дня набрала трехлитровую банку себе на день рождения. Пришлось покорпеть. Зато целая банка, которую я привезу домой в Юкки и всех угощу. А еще на дне рождения будет горячее мороженое как в одноименной книжке. Там в ней делали горячее мороженое. И у меня на день рождения будет горячее мороженое и трехлитровая банка земляники (не дикой клубники, а именно лесной мелкой земляники),чтобы хватило на всех. Каждому полная чашка земляники с молоком. И перед самым отъездом, чтобы уж радость перед днем рождения с горкой, я нашла жука-оленя. Огромный спокойный красавец. И с трофеями – банка с ягодами, олень в коробке, я ехала в предвкушении в Юкки праздновать. Еще запланировала обязательно как-то сделать это горячее мороженое, как в книжке.
В самый день рождения банка закисла. Папа потом из нее пытался сделать вино. Поставил под кровать, надел сверху грустную перчатку, и мы каждый день заглядывали в темноту проверять. Долго ждали, пока перчатка восстанет. Восстала, но вино было непитьевое.
Три дня трудов в сборах пошли прахом, удивить и порадовать друзей и гостей на день рождения не удалось. Мороженое тоже, как оказалось, могло жить в таком виде только в книжке, хотя мы пытались его сделать потом, более успешно, но не то. Жука-оленя я с гордостью продемонстрировала всем и отпустила жить в Юкки.
Набираем мы каждый примерно по стакану земляники за час, мелкая круглая Сашка наковыривает с трудом треть стакана и начинает ныть. Как-то все это складываем вместе с найденными грибами и плывем обратно на остров – можно вплавь, а можно на лодке, если кто-то из нас решил приплыть на ней. Но на лодке если плыть, то слепней больше.
Приплыли с Земляничного обратно, налили себе в кружки с земляникой молока и полезли каждый в свой домик на дереве наслаждаться. Деревом для наших домиков была огромная сосна рядом с лагерем, с райским видом на все озеро и нашу жизнь внизу. У меня домик был такой – невероятно удобная раскидистая ветка, которая служила мне креслом и диваном. К ней на соседней ветке чуть повыше приделывался мини-столик, на который я ставила кружку с земляникой, клала книжку и добавляла что-нибудь уютно-красивое – может, маленький букетик, может, коробок в жуком-оленем. Сосна была устроена так, что все было хорошо видно, удобно, слегка обдувал ветерок, но были и солнце, и правильная полутень. Устраиваешься, открываешь любимую в этот момент книжку, скорее всего из серии «Библиотека приключений», скорее всего Жюль Верна, и читаешь. Можно взять две книжки и менять по настроению. «Горячее мороженое» с облизывающим стаканчик серым волкопсом в спортивном костюмчике на мягкой обложке. Странная книжка, не такая, как у нас, там никто не торопится, проблемы не очень страшные, можно готовить и есть настоящее горячее мороженое и издана она в Эстонии. Издательство «Ээсти Раамат».
Иногда отрываешь взгляд от медленных приключений, смотришь с высоты на самодостаточную северную красоту озера, на то, как тебе повезло так вот по-птичьи устроиться, съедаешь немного земляники ложкой, закусываешь сушкой, щуришься на солнце, разглядываешь загар, сковыриваешь засохший комариный укус, открываешь снова книжку с закладкой из засохшего цветка и продолжаешь читать.
Иногда, нечасто, дни становились ужасно жаркими. Тогда озеро полностью осаждали слепни. Огромные, мерзкие, очень глупые и больнючие. Их сила была в их тупом бесстрашии и количестве. Они атаковали оравой, и пока ты купался или ловил рыбу, они с лету ударялись о тебя, тут же вгрызались в оголенные куски тела и оставляли огромные чешущиеся бляшки. Убивать их было просто - главное не брезговать со всей дури шлепнуть по этой толстой неопрятной гадине и не жалеть свое тело, на котором она сидит. Смирись, ударь себя по щеке, и вот этот наглый труп уже лежит на дне лодки. Но это самое простое – убить. А злость на слепней накапливалась, нет в них благородства, их не жалко, это не умный комар. У комара- стратегия и правила ведения боя. Слепень – кровожадное глупое орудие, какая-то противная жирная свинья в мире насекомых. С усилением жары и увеличением площади расчесов, когда все тело уже было в бляшках, росла и жажда планомерной мести.
Не помню, кто придумал это гениальное и иезуитское в своей гениальности изобретение, - делать из слепней вертолетики. Это, во-первых, не просто- требует ловкости, смелости и усидчивости. Во-вторых, смотрится прекрасно, слепню очень подходит толстая палка в жопе – по всем параметрам. В-третьих, это как-то упоительно гадко, противно и приятно одновременно. Еще можно было привязать к жопной палке слепня-вертолета верёвочку и он становился твоим рабом. Любимым питомцем он стать не мог даже ненадолго, потому что был мерзок и презираем в своем пораженческом убожестве. После пары минут гогота слепня становилось жалко. Все-таки он не виноват, что родился слепнем и кусает мокрые притягательные тела. А мы похожи на фашистов, которых мы всегда так боялись и ненавидели. К тому же становилось понятно, что пытки и унижение сработали и слепень доживает свои последние минуты.
Наступал переломный момент. Приходило понимание скоротечности гнева, мести, садизма и веселья. Слепень-вертолет был сломлен, устал, ранен в жопу и скоро должен был умереть.
Пора было подумать о вечном. Начиналось строительство могилки, склепа из соломинок и тонких палочек, чтобы бывший враг, а ныне несчастная жертва, твоя жертва, получила причитающееся погребение. Могилка выкапывалась в песке, внутри обкладывалась палочками, сверху оформлялась цветочками по вкусу. Могилки делались в отведенном для этой цели уединенном живописном месте. Когда слепень-вертолет становился совсем вялым, его укладывали в могилку. Оставляли небольшие щели в крышке из соломинок, памятуя жуткую историю Гоголя. Сверху крышки из соломинок ставился крестик из палочек. Можно было положить рядом несколько цветков. На душе было немного грустно, но светло. Пора было идти потрошить живую рыбу.
Однажды я чистила щуку, все вынула, а сердце ее продолжало биться на песке. Папа с Ершовым сварили из нее уху, мы ели ее и я смотрела на все еще бьющееся щучье сердце.