У всех книг Дмитрия Карасюка, которые я читала, есть общий недостаток: за мельчайшими подробностями о начале карьеры группы следует информационный вакуум.
Вот Бутусов и Умецкий в «архе», уборка урожая, группа «Али-Баба и Сорок разбойников», «Переезд», «Невидимка» — прорыв, триумф!, «Разлука» — триумф, но не прорыв, а потом в общих чертах кризисы, взаимные обвинения, подсчет зарплат и констатированная автором творческая деградация.
С книгой об «Агате» вышло точно также.
Особенно милым в параллелях между двумя биографиями выглядит «стеснительный очкастый юноша». В «Нау» — Кормильцев, в «АК» — Глеб Самойлов. (Какой-то образ-призрак свердловского рок-клуба). Но у книги о «Наутилусе» есть одно огромное преимущество перед куда более информативной биографией «Агаты». Это повесть Леонида Порохни об Илье Кормильцеве.
Основная часть тома – «Мы вошли в эту воду однажды» Дмитрия Карасюка не проясняет многие эпизоды, зафиксировавшиеся в голове читателя. Но с учетом «приложения» история становится более достоверной и объективной. Мыльные пузыри обвинений и недосказанностей в интервью участников событий налетают на засечки букв Леонида и лопаются.
Например, дедушка уральского рока, Александр Пантыкин, говорит, что работать с Ильей было невозможно, потому что он мнил себя гением и не давал перерабатывать тексты. (А Слава Бутусов «никогда не спорил, вот они и сошлись». Добавление уничижительное. Но, по-моему, молодой Бутусов был удивительно мудр — все его решения периода становления группы, от обращения к Кормильцеву до привлечения Могилевского, тому свидетельство). Пантыкин с Кормильцевым преодолели взаимную антипатию и поработали вместе как раз потому, что оба понимали, что были, грубо говоря, умнее и талантливее окружающих. Да и в развернутом пантыкинском сравнении версии «Ястребиной свадьбы» «Нау» и его собственной поблескивает корона. (Имеет право). ИМХО, Порохня справедливо заметил, что часто кривотолки – отражение тех, кто их плетет. Илья был скандалист-экспериментатор, одаренный во многих областях человек, жаждущий реализации. А кем он там себя возомнил в чужих глазах – мыльное мокрое пятнышко.
«Илюша» — хорошая книжка. Потому что крайне субъективная. Порохня пишет о том, что видел сам, иногда теоретизирует, но чаще просто рассказывает истории. Начинает с того, что Илья был неудобный и скандальный (а не благообразный пиит), дружить категорически не умел – безоглядно влюблялся в людей, изучал их и терял интерес. Цепочка любовь-изучение-потеря интереса-неприятие занимала максимум полтора годика. (Некоторым удалось удержаться: с автором Илья раздруживался даже не 10 раз, годами молчал, в порывах гнева говорил всякое… доброжелатели, конечно, всё передавали. Но что толку обижаться?) Подборка иллюстраций пылкого характера впечатляет: то Илья чуть не уничтожил альбом Егора Белкина «Около радио», потому что не понравилось ему, то тонул в болоте, которого не было на его карте, но продолжал материть того, кто об этом болоте предупреждал. За неуважение к карте материл, пока его спасали. Общаться мог со всеми на свете, имел миллион масок – актерствовал, троллил, экспериментировал. «Ну, как они не знают, а?! Тутанхамон был злобный имбицил! Так всех достал, что его и удавили в юном возрасте! Он был И-ДИ-ОТ!!!»… — песню вот прокомментировал.
Страниц через 25 этот неподъемный человек очаровывает абсолютно. «Стоическим оптимизмом», как он сам говорил, эрудицией, коммуникабельностью, упорством, работоспособностью, «внутренним бешенством». Невозможно оторваться от описания очередной его выходки и очередного подвига. На огонь, говорят, можно вечно смотреть? Он – огонь. А огонь должен жечь (привет Рэдт!). Лучше всего читать эту книгу после «Космос как воспоминание» Кушнира (подробнейшая биография, возможно, чуть рафинированная, но прекрасная) — «Илюша» добавит детали.
Последние страницы – боль. Непролазная, колючая, злая боль. Хорошо знакомые и из человеколюбия Порохни неназванные тени замелькали. А ещё лучше знакомые фамилии – первый ком в горле. Каждая буква глаза щиплет. И так оглушительно звенит натянутый нерв, что сам текст превращается в этот звон. А потом всё – глухая интонация благодарностей.
P.S. Грим ему в МОРГе уродливый сделали. Алеся стерла и нанесла новый.
Я не знаю, что сказать.