Внутри меня как будто надломился стержень. Такое уже бывало и приходилось снимать лишнюю одежду, показывая своё нежное, девственное нутро, чтобы через какое то время, пообтесавшись, войти в строй и принять рабочую форму. Это было необходимо, потому что обнаруживалось, что я потеряла остроту зрения, былую грацию, способность подчёркивать мелкие детали и выделять главное. Я была готова и в этот раз. Я всегда была готова быть, а не существовать.
Нас было много таких. Еще не тронутых, не испорченных, надеющихся и верящих в свою исключительность. Некоторые из нас обладали чуть более твердым характером, умели использовать свою самость, плели тонкие кружева интриг, пробивали поверхности, проходили там, где другие буквально крошились и превращались в грязную жижу.
Никто не знал, до момента инициации, чем одарила его судьба. Все хотели обладать калёными сердечниками. Почему то считалось, что если твоя хорда твёрже остальных - это благо.
Но в жизни ведь так не бывает? Насыщенный, жирный, как самая тёмная ночь в соседстве с южным крестом, позволял перекрывать интуицией целые парсеки, насыщать пространства, опылять нежностью смыслы.
И мы доставались разным. Неумелым, ещё вчерашним школярам, ломающие порой нам хребты и мы рыдали звездной пылью, зарывшись от стыда в норы, оплакивая девичью наивность и податливость. А что, если нужно было дать отпор? Отринуть, оттолкнуть от себя его руки, заявить о себе из последних сил?
Но мы знали, что в глубине, вдоль позвоночника, у нас у всех были выведены истинные имена. Неведомые нам формулы, начертанные мелким, ясным почерком бога, кто мы есть на самом деле. Но к сожалению, или, возможно к счастью, узнать этот код можно было только ближе к закату… если повезет...
Мне повезло. Мной владел, овладевал, был одержим, боготворил, брал меня везде с собой, доверял всё самое сокровенное, берёг как дитя, лишь один единственный. Помню, как однажды, ко мне прикоснулись пальцы чужой руки. Ничего такого, просто мимолётное любопытство, вызвавшее шквал негодования, искры из глаз и яростный крик.
Конечно меня оставили в покое и извинились. Но я была так горда, так вознеслась на седьмое небо! Были времена, господа, я могла…
Нас было много. Некоторые умели бить белку в глаз с лету. Чьи то пальцы ласкали наши грани характеров, некоторые позволяли многое. Создавали чудесное вместе. Рождали новую жизнь, пусть и мимолётную, порой смешную, но такую свою, родную.
Параллельным штрихом, вывести понятное в этом хаосе жизни, что может быть лучше? Прочертить вертикальную линию, разграничить, оттенить объём, создать пространство.
Теперь мне всё чаще встречаются новые модели, совершенные снаружи, но такие бестолковые внутри. Вся их жизнь - это функция. Служить. Высвобождать поспешно, как послушная тля, капельку сладкой росы, по первому требованию. Мне кажется, в них нет души. Они все такие одинаковые. Предсказуемые. Безотказные. Улучшенные.
Я всё чаще остаюсь дома одна. Мы мало разговариваем и мало гуляем вместе, хотя я знаю, что любовь по прежнему сильна. Он предпочитает меня беречь, как будто догадывается, что я уже давно не та и пережив пару взлётов и падений, обрела неизлечимое. Я боюсь, что если как раньше, наполню его глаза восторгом и мы вновь вознесемся вдохновляясь, откроется мой внутренний порок и всё закончится на полуслове, полувзгляде, полувздохе.
Внутри меня, как будто надломился стержень. Я чувствую это. Хирург и врачеватель душ поставил страшный диагноз. Я никогда не буду прежней. Я - пережиток прошлого, не выдержавшая гонки борзая. Но какая это была гонка? Сколько всего мы написали на полотне судьбы? Сколько создали смыслов? Сколько видели восторженных глаз? Сколько сердец мы заставили биться быстрее, сколько слёз, срывающих гнилую ветошь страданий мы вызвали?
Говорят, на самом деле мы никогда не умираем. Говорят, мы перерождаемся в следующих поколениях, свежих, душистых, утренних, вечерних, верных, капризных, покладистых, разных.
Внутри меня, как будто надломился стержень. Я есть. Я буду.
Я - верю.
