– Для меня, человека не из балета, это немножко странно. Вот клака звучит для меня, скажем, как организация, которая платит, или группа людей, которая платит, среди них есть главный клакер, который занимается этим активно. А где здесь вот эта вот моральная составляющая...
– Никакой моральной составляющей нет, просто руководство сейчас заказывает – этого опустить, этого поддержать.
– С этим может бороться артист сам по себе?
– Нет. Кроме Цискаридзе – никто. Никогда никому не удавалось. После меня пытались многие, и всех опустили мордой об пол так, что... Но у них не было поклонников, понимаешь? Они выходят, танцуют, а тишина в зале.
– А можно ли с этим бороться, будучи во главе Большого театра?
– Да, очень просто
– Скажем, ты встанешь во главе Большого театра, ты это дело как-то расформируешь?
– Это не надо расформировывать, это все очень легко решается. Просто это надо хотеть сделать. Кто выиграл от этого? Я много раз привожу этот пример. Ну, кто выиграл от того, что Каллас выгнали из Ла Скала. Или Каллас выгнали из Метрополитен. Никто. Зритель пострадал. Для кого театр? А этот чиновник, просто тешил свое самолюбие, тешил ни один год. Сегодня этого человека проклинают и приводят в пример в отрицательном смысле, а в биографии Каллас написано, что она не сломалась. А сколько людей ее из-за этого не слышало! Кто здесь прав?
Кто прав в том, что мне постоянно не давали танцевать? Страдал зритель. Про любого выйди и скажи: вы кого хотите посмотреть в «Щелкунчике»? Николая Цискаридзе или любое имя в Большом театре? Тебе скажут – Цискаридзе. При этом миллион раз будут сидеть какие-то специалисты, вот эти неудавшиеся, бездарные, плохо одетые, которые будут изображать настоящих знатоков и говорить: он не в форме, он уже не тот. Почему вы должны вообще об этом рассуждать, если люди хотят видеть этого человека.
Но дело в том, что в моем случае опять-таки я никому не позволил кинуть грязь мне в спину. Потому что я день в день встал и сам закончил карьеру. Это мало кто вообще в мире смог сделать.
– Ты пообещал своему педагогу Петру Пестову.
– Да.
– Жалко было уходить?
– Не-не-не. Ни одной секунды.
– Но все-таки про хейт. В начале карьеры хейтили больше, в середине или в момент, когда уходить собирался уже?
– Что ты называешь сейчас «хейтить»? Потому что я немножко под «хейтить» понимаю другую вещь.
– Скажем так, когда ты столкнулся с самым большим количеством яда, о котором ты говорил? Все эти змеи, которые вцеплялись в тебя и кусали с разных сторон.
– Когда была придумана ситуация с нападением на Филина.
– То есть все-таки после.
– Нет, это я еще не ушел. Это я еще танцевал. Это мой последний год был. Когда была придумана вся эта ситуация и запущена машина, что якобы я каким-то боком.
– Причастен.
– Вообще причастен и т.д. Просто там была заказная компания, которая длилась два года. И по сей день... Я кроме хохота ничего не испытываю. Если они думают, что они меня хоть как-то заденут... Они все никак не могут понять – люди потратили два года жизни на то, чтобы писать обо мне гадости, сообразно с этим, не буду упоминать его имя. Имя этого парня никто не помнит, а мое имя знают все. Антиреклама сыграла по-другому. Они делали из того жертву, а в России любят жертв. А жертвой вышел я. Дело в том, что положительного героя – запомни – сыграть невозможно, если ты сам не положительный герой.
– Это либо есть, либо нет.
– Да.