Продолжение истории поломанной жизни, которая начинается здесь.
Степан пытался возжечь пламя зажигалки, но это всё никак не получалось, наверное, фитиль совсем высох, он тряс зажигалкой, всё крутил и крутил колёсико, а искры всё летели и летели, вот только пламя всё никак не возгоралось. И вот, после семиминутных стараний, вдруг появилось синее пламя и запахло бензином, Степан медленно поднёс зажигалку к конфорке, включил газ и распустился синий цветок огня. Он громко выдохнул, вытер пот со лба, налил из крана в чайник воды и поставил его на огонь. Он сел на табурет и вспомнил, как они впервые с Катериной пили чай, вот так же глядя на огонь, ждали, когда же закипит вода, а Степан к тому моменту приготовил конфеты "Агат" и какое-то печенье, больше у него в доме ничего к чаю и не нашлось, но как выяснилось, и не нужно было. Они гуляли по городу, смотрели на то, как разводят мосты, он рассказывал ей, что в Англии была такая группа "Beatles", что они играли музыку, которая была у нас запрещена, запрещена она, впрочем, и сейчас, но всё же люди слушают, вот и он слышал их песни, недавно, буквально только вчера. Степан был под впечатлением, музыка была другой и что-то в ней трогало, что-то цепляло, как глаза Катерины, как её стан и алые губы. Они смотрели как разводится мост Лейтенанта Шмитта, когда внезапно полил дождь, не то, чтобы небо до этого было абсолютно чистым, но всё же, ничего не предвещало сильного дождя, однако ж, вот. Они бежали и бежали, Катерина скинула туфли и ножки её забавно шлёпали по лужам, а Степан всё пытался прикрыть её пиджаком, но на бегу это получалось плохо, в итоге, где-то через час коротких перебежек, они добрались до квартиры, где было тепло, сухо и был чайник. Ещё примерно через два часа она, наконец-то, согласилась выйти за него замуж. Из искры возгорелось всё же, пламя.
Однажды, перед тем, как вся страна треснула, сошла с ума и развалилась на мелкие детали, которые, как оказалось, совершенно не подходили друг к другу, он попал на закрытый концерт в рок-клуб. Разношёрстная толпа, скопившаяся на Рубинштейна 15 слушала БГ и странноватого парня с корейскими корнями, курили, пили портвейн и разговаривали о времени и о себе. Степан не помнил как его туда занесло, он просто слушал музыку, он слушал песни и, кажется, видел, как поднимается некий занавес в театре, в котором он был словно кукла, а где-то над головой хохотал Карабас Барабас. А потом они стояли у подъезда, он и несколько ещё каких-то незнакомых человек и говорили о Боге, что ошарашило Степана, ведь всю его жизнь ему твердили, что Бога нет! Один человек его спросил, тот, который рассказывал о странных божествах и том, что Бог где-то внутри, его только нужно найти в себе, так вот, он спросил Степана: "а что для тебя Бог?" Степан не знал что ответить, он никогда не задумывался об этом до данной минуты. Три пары почти незнакомых ему глаз с интересом смотрели на него и ждали ответа, он вообще не думал, что о Боге можно было что-то думать! И тут он понял, что его глаза закрыты и вряд ли они откроются, если он вот сейчас, вот здесь не найдёт ответ на этот вопрос, не для этих людей, для себя! Степан вдохнул холодного воздуха, закрыл глаза и на внутреннем экране век промелькнули моменты - вот мать гладит его по голове, вот первая пятёрка, вот проигрыш на соревнованиях по бегу, вот первый поцелуй, вот бабушка рвёт тетрадь из-за одной помарки, вот первый поцелуй в седьмом классе и после - стыд, вот дрожь перед экзаменами в институт, вот пустота, после того, как из Афганистана вместо папы прибыла лишь горстка пепла и закрытый гроб, вот цветы Катерине, вот с нею ночь, после дождя и чая, вот небо чистое, безоблачное... Степан открыл глаза, мужчина, задавший вопрос всё ещё внимательно смотрел на него.
- Мне кажется, что это - сны о чём-то большем, - ответил он, в эти слова сложились кадры того стремительного диафильма.
- Интересно, - сказал человек и похлопал Степана по плечу. - Пойдёмте, там есть ещё что послушать.
Они вернулись в зал и слушали, как поёт какой-то всклокоченный парень, он пел что-то про колокольчики, Степан уже плохо помнил.
Чайник закипел, объявив свистком об этом факте, выведя Степана из трясины воспоминаний. Он медленно встал, сделал шаг к плите и протянул было руку, чтобы выключить газ, но тут за спиной раздался грозный голос.
- Стоп! Не выключай газ! - Степан вздрогнул, обернулся. У двери стояла Катерина, она сделала два шага, отодвинула Степана от плиты и переставила чайник на подставку под горячее, которая стояла на разделочном столе. Подставку эту она притащила несколько недель назад, и Степану казалось, что нашла она её на помойке, странный запах издавала эта подставка. - Опять что ли голодом сидеть собрался? - Ловким движением Катерина вытащила из верхнего шкафчика, в котором уже сто лет назад развалился магнит, удерживающий дверцу от открывания, кастрюлю, одну из восемнадцати, зачем их столько на семью из двух человек?! и наполнила её водой из чайника, тот опустел. Степан не успел даже ничего произнести, лишь услышал, как внутри опять разбилось что-то. Катерина тем временем выудила из сетки, что стояла в шкафчике под мойкой несколько картошин, и, не помыв их, бросила в кастрюлю, кастрюля переместилась на плиту. - Будем есть картошку в мундире, - сказала она, обращаясь будто к отряду солдат и вышла из кухни. Степан рухнул на стул и тихо, чтобы, может даже, сам себя и не услышал, прошептал ей вслед: "Сука!"
Он обозвал её всего лишь третий раз в жизни.
Первый раз это случилось году в девяносто пятом, наверное, когда она вернулась домой неприлично пьяная и заявила, что теперь она разведётся со Степаном, потому что он никчёмный паразит, а человек, который сегодня сделал её дважды женщиной, есть состоявшаяся личность, он художник, у него есть мастерская на Лиговке и вообще, его картины покупают за приличные деньги, он обещал нарисовать её портрет так, что его купят на аукционе, как лучший пример нового, независимого, свободного русского искусства! Она деловито вытаскивала вещи из шкафа, шатаясь и бурча всё время что-то про картины и художника, а Степан смотрел на неё и не знал что делать, ему казалось, что он шелкопряд, а Катерина - ниточка держащая его в этом мире. Когда она уходила, без чемодана, в её состоянии ей было не поднять его, когда она вышла за дверь, он громко крикнул ей вслед: "Шлюха!" Она захохотала и скрылась в лифте. Где-то внутри Степан услышал визг, кажется лопнула какая-то струна. Через три часа она вернулась, изрядно протрезвев, изрядно поревев. Она вошла в дверь, так и не закрытую, она подошла к Степану, так и сидевшему на полке для обуви, она сказала, чтобы он не смел её так обзывать, она закрыла дверь и ушла в комнату спать.
Второй раз, он помнит точно, это было двадцать пятого августа две тысячи первого года, когда, вернувшись домой с халтуры, они с Валеркой чинили кому-то забор, кому, в памяти не сохранилось, Степан весёлый и бодрый прошёл в свою комнату, а там, на полке, где хранились пластинки, красовалась пустота, огромная, пустая пустота! Степан в шоке подбежал к полке, он щупал руками воздух, проводил по доске ладонями, зажмуривался и выпучивал глаза, он тёр их кулаками, он выбегал из комнаты, и отдышавшись возвращался, он вновь смотрел на место, где стояли "Электричество", "Шестой лесничий", "Пластун", "Раскол", "Это не любовь", там всё равно было пусто. Он подумал, что его обокрали, стащили и "Блок Ада", и "Шествие рыб", и "Дерьмонтин", Степан метнулся к телефону, в этот момент в квартиру вошла Катерина.
- Нас обокрали! - Воскликнул Степан.
- Что украли? - Деловито и строго спросила Катерина.
- Украли все мои пластинки! - Степан уже пытался попасть дрожащим пальцем в отверстие у цифры два на телефоне.
- Ах, это... - Катерина выдохнула и успокоилась. Она снимала туфли и безучастно так сказала, - это я их выбросила, надоели, пыль только собирают, а толку нет никакого.
Степан потерял дар речи, сердце билось, как пойманная в клетку птица. В голове не укладывалось, Катерина выбросила "Пески петербурга", "Вчера и позавчера... в уездном городе N", "Компромисс", "Чёрный альбом"! Он осел, обхватил голову руками, конечно, их негде слушать, проигрыватель они продали ещё в девяносто восьмом, после дефолта. Тогда, на Юноне, его купил странный человек за двести долларов, сказал, что для фильма. Но память! Маячки и точки, возьмёшь бывало в руки "Русский альбом" и думаешь, что ты такой же Никита Рязанский, а вокруг тебя темно и волки да вороны, или сдуешь пыль с "45" и чувствуешь тот ветер, который когда-то вдохнул свежести в голову. А что теперь? Где "Свинья на радуге", где "Группа крови", "Любимые песни Рамзеса IV", как без "ст. 206 ч.2" или "Иллюзорный мір"? Теперь пропала вся прежняя жизнь. Степан воскликнул в гневе, с занесённою над головой рукой:
- Ты выбросила мою жизнь! Тварь стервозная!
- Я - твоя жизнь! - Строго сказала Катерина и посмотрела упрямым взглядом на Степана. Он встретил её взгляд и понял, что она права, что вся жизнь, так или иначе связана с ней, чего ни коснись, всё делалось во имя или вопреки, но так или иначе, для неё.
В сердце что-то закололо и застонало, в голове щёлкали пузырьки и тумблеры, и он понял, что он на крючке, на каком-то кошмарном крючке, на котором не поместиться вдвоём, на котором может выжить только один Степан, наверное, тот, который живёт с Катериной, с женщиной, которая была мечтой, сном о чём-то большем, той, о которой мечтали многие, но жила она с ним. А тот мир, который она разрушила, выбросив пластинки, он был, наверное, обманом, наверное, ложной надеждой, ведь всё стало только хуже, свобода не принесла ни счастья, ни благополучия. Наверное, он никогда не научится жить в новом мире. Степан сидел тогда на кухне и чувствовал себя обманутым, надутым пузырём, который, к тому же, только что лопнул, забрызгав кровью стены, потолок и пол. Руки опустились, душа стонала, провожая ушедшее время.
"Abbey Road", "Revolver", "Please Please Me", "A Hard Day’s Night"...
"Sticky Fingers", "Some Girls", "Between the Buttons"...
Цеппелины...
Да что там, теперь вся жизнь в помойке...
---------------------------------
На столе снова показался таракан, на этот раз, он резво пробежал вдоль стены и не добегая до угла каких-то пару сантиметров, вновь скрылся, шмыгнул вниз, туда, где его уже не было видно. Степан вздохнул, почувствовал запах картошки, она вовсю кипела и бурлила, вздымая коричнево-серые фонтанчики, Степан убавил огонь.