"Два маловероятных совпадения привели к тому, что я окончательно рехнулся и начал громко разговаривать сам с собой на улице"

Два маловероятных совпадения привели к тому, что я окончательно рехнулся и начал громко разговаривать сам с собой на улице.

За мной и раньше такое водилось. Вести горячие споры с воображаемыми собеседниками я начал еще в глубоком детстве. Правда, догадываясь о странности подобных упражнений ума, производил их не публично, до прихода родителей. Я был то умирающим полководцем, пригвождённым к койке бесчисленными ранениями, который со стонами и хрипами отдаёт последние ценнейшие указания о том, как переломить ход сражения, то главой межгалактической экспедиции, то другом Пушкина, ещё более талантливым, чем Пушкин, называющим его запросто - Алексашка.

Чем взрослее я становился, тем больше жизнь мне подкидывала обидчиков. Одно удовольствие срамить интеллектом воображаемого препода перед воображаемыми однокурсниками. Бездны остроумия обнаруживаешь при общении с воображаемым начальством. Начальству нечем крыть, в ответ оно только стыдливо булькает.

Словом, всегда было с кем поговорить. И особенно удачные речи складываются на ходу. Если бы кафедры в университете были оборудованы беговыми дорожками, возможно, я бы не сбежал перед самой защитой и принёс маме в зубах кандидатскую корочку.

Говорят, Аристотель учил во время прогулки. Его ученики - перипатетики, то есть шагающие по кругу. Вполне возможно, что Аристотель и не думал никого учить, просто он бродил по лицейскому саду и что-то бубнил под нос. Какие-то молодые люди прислушались и стали ходить следом. А Аристотель подслеповат был, не замечал. "Ой! А вы кто такие? Я кошелёк дома забыл", "Мы это, мы перипатетики", "Что вам от меня надо?", "Ну вы же, это, учите, а мы, ну, учимся", "Чуваки, вы чо, охренели, это же я просто с мамой говорил. Я что, вслух говорил?", "Да, очень крутая теория".

Совпадение первое: я наткнулся на шагомер в айфоне и случайно увидел, сколько я в среднем хожу. Четыре тысячи шагов в день. От одной этой новости у меня подскочило давление, зашумело в ушах, заломило левую руку. На следующий день я прошел мимо кафешки у дома, в которой обычно работаю, и двинулся прямиком на Кремль. Такая у меня теперь тактика - приземляться в кафешке за пять тысяч шагов от дома.

Совпадение второе: подкастер Саша Садиков пригласил в подкаст Медузы "Розенталь и Гильденстерн" поговорить "о моих отношениях с языком", "о том, как мне удаётся так писать", "как я пришёл к своему стилю", "понимаю ли я, что я русский Хантер Томпсон", "как вообще писать о вине на русском языке, чтобы это было не банально и не зубодробительно сложно"?

Комплименты действуют на меня болезненно, почти так же остро, как обиды. Прогулки через Кремль в кафешку теперь выглядят как нескончаемый подкаст о моих отношениях с языком. Сегодня, например, я договорился до чертиков. Воображаемые энопатетики, едва поспевающие за мной, услышали такое:

— Русский язык - это я. Это все мы. Это и наша среда, и то, чем мы являемся. Мы вдыхаем и выдыхаем язык. Мы строим себя из языка.
— Да, да! Русский язык - это я! — закричали воображаемые энопатетики.

А вчера я чуть не встретил настоящего энопатетика из плоти и крови. Стремительно проносясь по Пятницкой мимо витрин и рекламных щитов, поскальзываясь на ледяных буграх и обжигаясь морозом, я вдруг услышал сквозь собственный жаркий бубнёж, что меня нагоняют. Я шёл рысью, а потому удивился, что кто-то может идти быстрее, неприятно скрипя по пятам. То, о чём я говорил с воображаемым собеседником, захватывало меня настолько, что прервать речь было невозможно, лавина шла, поэтому я убавил громкость до шёпота. Скрип усилился. Теперь стало отчетливо слышно, что мужчина преследует меня, не собираясь обгонять. Обозлясь, я замедлился и встал. Скрип затих. Еще бы. Никто меня не нагонял. Скрипели мои ботинки.