Я не помню, как выглядел мой отец. В семейном альбоме не осталось его фотографий, мама выбросила их или вырезала в тех, что оставила.
Он где-то здесь, недалеко, километр или сто - неважно, он рядом, но будто в параллельном мире, который с моим никогда уже не пересечется.
Мое детство разделено пополам – до его ухода и после. Отец учил меня бегать, падать, подтягиваться на турнике, не реветь. По вечерам мы ходили на школьное поле недалеко от дома, и там отец гонял меня. Он специально купил секундомер – волшебный прибор, который мог останавливать и запускать время. В горячую минуту мама разбила его, а отец, крикнув «ну и черт с ним!» выкинул разбитый секундомер с балкона. Я долго потом искал его, но не нашел.
Не знаю, что не сложилась в их семейной жизни. Ссорясь, они запирали дверь на кухню и что-то выясняли, выясняли - до слез, до крика. Когда мама начинала плакать, я садился на подоконник и смотрел на улицу, стараясь не слышать их; делать мне ничего не хотелось и играть тоже. А мой младший брат Андрейка от их ссоры прятался: он уходил в спальню, забирался там в шкаф или под кровать и делал вид, что это у него такая игра. А я злился, что он не пойдет на кухню и не помирит их как-нибудь – он еще маленький, ему можно и расплакаться.
Несколько раз отец собирал чемодан. Мама сидела на кухне и плакала или ходила по комнатам, вытирала пыль, поправляла книги в шкафу. Собравшись, отец выходил в коридор, и мама шла за ним, чтоб закрыть дверь. Отец щелкал замком, но не уходил, хотя дверь уже была открыта. Потом в коридоре начинался тихий и долгий разговор, почти не делимый на голоса. Наверное, им легче было договориться у двери, понизив голос, чтоб не слышали соседи. И отец возвращался. Ни разу не настигал меня звук захлопнувшейся за ним двери.
И вот однажды он пришел с работы, и мама позвала его ужинать. Кухня была открыта, когда они снова начали ругаться.
- Я не могу, я не могу! – закричала вдруг мама.
Кто-то из них хлопнул дверью – так, что чуть стекло не вылетело. Андрейка сидел на полу и строил дом из кубиков, сопел и будто не слышал их. Но я знал, что он слышит: в другое время он иногда повторял слова, которые доносились из кухни.
Они кричали долго, а потом отец вышел и снова стал собирать свой чемодан. Только на этот раз что-то было не так. Я забрался на подоконник – думал, он снова спасет меня. Мне было не по себе, будто оказался я один в лесу – была у нас книжка сказок, в которой одна картинка, с домом бабы Яги, чащей и совами, иногда снилась мне, а раньше так и вообще доводила до слез.
Андрейка незаметно перебрался с кубиками в спальню. Отец подошел, погладил меня по голове и что-то сказал, а голос его был чужим. Я увидел на лице его слезы, и все во мне замерло, потому что в моей жизни он никогда не плакал, а, наоборот, только командовал: не реви! Ты мужчина! Ушибся я или устал – он только щелкал секундомером и покрикивал: давай! Через не могу! Ты мужчина!
И еще он читал мне книги. Некоторые детские книжки с большими буквами я мог и сам читать, но учиться дальше не хотел: ведь тогда отец не будет читать их мне.
Отец открыл дверь, но мама не пошла за ним в этот раз. Она сидела на кухне и тихо причитала. Дверь хлопнула. Я помчался в коридор и в глазок увидел, как отец, опустив голову, медленно спускается с чемоданом по ступенькам. А мама все сидела на кухне, и я увидел через стекло, как она уткнулась лицом в руки и качала головой.
Я побежал в спальню, схватил Андрейку под мышки, поднял его и сказал:
- Быстрей! Он ушел! Иди скажи ей, чтоб догнала его!
А он опять сел на пол и стал складывать свой домик. Даже не заревел – как будто его никто не трогал.
- Иди! – крикнул я. – А то знаешь, что тебе будет?
Но он только сопел.
- Я… я все кубики твои повыбрасываю! И самолет сломаю. Хуже будет!
У него начали кривиться губы. Отец, наверное, уже вышел из подъезда, а он все готовился зареветь.
- Иди, дурак! – крикнул я. – А то я тебя пугать буду по ночам! Заснешь, а я стану привидением или превращусь в мертвеца! А на улице я тебе знаешь, что сделаю? Я тебя в яму спихну!
Он заревел, и лицо его стало отвратительным – без глаз, только огромный рот, десны и слюни. В спальню прибежала мама.
- Что ты, маленький мой? – запричитала она и обняла Андрейку. Хотела и меня обнять, но я вырвался и закричал:
- Догони его! Я не буду с тобой жить! Догони!
- Родненький мой, - сказала она, - родненький…
- Я убегу отсюда! – крикнул я. – Из этого проклятого дома!
Я ринулся в другую комнату, распахнул шкаф и стал искать какую-нибудь отцову вещь, а потом увидел на серванте старую механическую бритву и схватил ее. Я выскочил в подъезд, прыгал по лестнице и боялся, что больше не увижу его. Но он не успел исчезнуть. Я почти догнал его под аркой и закричал:
- Подожди, пап! Ты забыл!..
Он остановился, но на меня не смотрел. Слез на его лице уже не было. Он присел, расстегнул чемодан и запихнул туда бритву. Потом поднялся, сунув руку в карман. Он стоял так долго и смотрел куда-то в сторону.
- Ну, вот, малыш, - сказал он. – Вот и кончилось все.
Я хотел сказать ему, что он наверняка забыл дома что-нибудь очень нужное, и надо бы вернуться, проверить. Но не смог ничего выговорить.
- Хочешь, - сказал он, - я постараюсь сделать так, чтоб ты жил со мной?
- Да, - сказал я.
Но потом вспомнил про маму и Андрейку и сказал:
- Нет. Лучше ты живи со мной. Живи со мной, пап…
И я заревел. Я не хотел этого, мне казалось, что если я зареву, значит, вся его наука пошла прахом, и он уже не вернется, но ничего не мог с собой поделать. И он не вернулся. Только поднял меня на руки и даже не поцеловал – просто обнял, подержал и опустил.
- Пока, малыш, - сказал отец. – Будь мужчиной. Пока.
И ушел.
Я сидел в подъезде на корточках и не знал, что теперь будет. А потом кто-то хлопнул дверью и стал спускаться по лестнице, и я выскочил на улицу. У меня больше не было повода догонять его, но я бежал изо всех сил.
И не догнал. На остановке его уже не было.
Так и закончился тот давний день.
Было, правда, однажды еще кое-что. Однажды мама с Андрейкой куда-то ушли, а я решил устроить уборку в кладовке. И в мешке со старой обувью нашел отцовы туфли со стертыми каблуками. Мне повезло: они не потерялись, их не выбросила мама; я стоял с мокрой тряпкой и с засученными рукавами и разглядывал их. Туфли были потрескавшиеся, со стертыми каблуками. Я вытащил из них комки газет и сел на пол. Что-то писали газеты в те давние времена, когда у меня был отец… Внутри туфель пахло кожей, пылью и почему-то мышами, хотя мышей у нас никогда не водилось. Да и не знал я, как пахнут мыши.
Я был еще совсем маленьким, когда отец носил эти туфли. Может, только учился ходить. Мы топали рядом – я в своих ботиночках, которых давно уже нет, и отец в этих туфлях.
Когда мама с Андрейкой вернулись, я растерялся и никак не мог сообразить, куда спрятать туфли. Запихнул обратно газетные клочки и спрятал туфли под кровать. А вечером на пустыре мальчишки жгли костер, и я сжег в нем эти туфли, и теперь отец мой уже не мог вернуться. Он где-то недалеко, но его мир уже никогда не пересечется с моим, он стал чужим, и это навсегда, во веки веков, аминь…