Старый башмак решил прифрантиться,
Нашёл в углу чулана гуталин,
И к лысой щётке смог он подкатиться:
- Пойми ворсистая, ну не могу я больше быть один!
Ты наведи мне блеск, как прежде!
От верха и до каблука,
Тогда появится, быть может и надежда,
За кем-то приударить мне слегка.
За лодочкой на шпильке тонкой,
Что стройностью так всех манила.
Была красивой, бодрой, звонкой,
Но ужас! Мне с сандалем изменила!
И тот сандаль, в чулан давно заброшен,
Нашёл себе, он как и я, пыльный покой,
А я о лодочке лишь помню всё хорошее.
Какой она была! Ох, да какой!
Кружилась виртуозно в танце быстром,
Меня касалась нежной кожею слегка,
А выше платье из батиста...
И ножка стройная пока.
Я наступал порой нещадно,
И слышал:
- О боже, ну какой же вы нахал!
Потом всё лодочка прощала,
И до дверей её я провожал.
Когда же ночью мы, в прихожей,
К друг- другу посмелее прикасались…
Тогда хозяин мой и её хозяйка тоже,
Безо всего в секунду оставались.
Не отказала щётка башмаку,
По дружбе так усердно потрудилась.
Ах! Сколько видела та щётка на своем веку,
И скольким ухажёрам пригодилась!
Башмак опять в чулан нырнул,
Блеск наведён, его подводит нетерпенье.
Весь ворох обуви перевернул,
Нет лодочки, сплошное невезенье!
И тут башмак увидел то,
Чему так долго удивлялся,
Средь рухляди, на брошенном хозяйкой манто,
У лодочки, роман с сандалем продолжался.
А где ж мораль?
Люби сейчас, люби пока,
Чтоб не постигла участь башмака!