«Есть хотелось – оттого и пошел на косторезку», – вспоминает свой приход в ремесло известный сибирский мастер-косторез Минсалим Валиахметович Тимергазеев. Впрочем, за беседой выяснилось, что не так все прагматично в творчестве Минсалима.
Текст и фото: Алексей Макеев
История косторезного промысла в Сибири началась в XVIII веке в Тобольске. Родоначальниками ремесла принято считать шведов. После победы под Полтавой в 1709 году около 17 тысяч пленных шведских солдат и офицеров осталось в России. Солдаты были отправлены трудиться на заводах, офицеры – в города. Так около тысячи шведских офицеров оказалось в Тобольске.
В сибирской столице они строили кремль, делали серебряные сервизы, участвовали в экспедициях, открыли школу, кукольный театр – словом, каждый устраивался как мог. Нашлись и те, кто взялся резать по кости. Конечно, шведы не были первыми косторезами – изделия из мамонтовой кости в Сибири известны по меньшей мере с ХVII века. Но шведские офицеры первыми поставили дело на поток, создали косторезные мастерские, самой популярной продукцией которых были резные табакерки.
Через полтора века резьба по кости пережила новое рождение. И снова благодаря ссыльным – на сей раз полякам. Польские косторезы делали искусные броши, заколки, пресс-папье, образа Иисуса Христа и Богородицы.
Однако как особый вид искусства тобольская резьба по кости сложилась к концу XIX века. Важную роль в этом сыграл местный художник и краевед Михаил Знаменский. Он брал уроки у польских мастеров, а своим ученикам прививал интерес к созданию образов северной природы и людей. Миниатюрные скульптурные композиции стали характерной особенностью тобольских косторезов, их работы удостаивались призов и похвальных отзывов на всероссийских выставках.
Первые артели резчиков принадлежали женщинам: мастерская Овешковой , мастерская Мельгуновой. Видимо, это сказалось и на выпускаемой продукции: наряду с фигурками животных и охотников была популярна, например, композиция «Мышка на куске хлеба », которой пугали впечатлительных барышень.
СКУЛЬПТОР-САМОУЧКА
Одним из с амых талантливых тобольских косторезов был Порфирий Терентьев. Родился он в 1862 году в небольшом селе Тобольского уезда в крестьянской семье. С детства Порфирий любил вырезать из дерева фигурки животных и людей. Редкий талант заметил полицейский исправник по фамилии Дзержинский и отправил мальчика учиться в Тобольск к Михаилу Знаменскому. Так сложилось, что задержаться в городе у Порфирия Терентьева не получилось: он вернулся в родное село, а затем был отправлен в солдаты. Тем не менее не оставлял любимого занятия. После службы снова приехал в Тобольск, где и занялся резьбой по кости. В 1900 году его работы были отправлены на выставку в Париж, а в 1916 году в Петрограде Терентьев демонстрировал свои творения в Академии художеств. Илья Репин и другие профессора академии были в восторге. В журнале «Всемирная панорама» вышел материал с фотографиями работ Порфирия Терентьева. Его называли «скульптором-самоучкой», « с поразительной художественностью и экспрессией» воспроизводящим «с натуры фигуры животных, статуэтки из бивня мамонта. Орудием для резьбы ему служит преимущественно перочинный ножик».
К тому времени косторезный промысел в Тобольске начал угасать. После революции 1917 года косторезам пришлось совсем туго. Отсутствие работы и безденежье доводили их до отчаяния.
В конце 1920-х годов советская власть пыталась возродить промысел, создав артель «Коопэкспорт». Главной задачей артели было производство изделий для экспорта за границу. Настоящее возрождение искусства случилось только через тридцать лет, когда тобольскую артель пополнили выпускники художественных училищ из Холмогор, Москвы, А брамцева и Хотькова.
В 1957 году работы косторезов «Коопэкспорта» получили Большую золотую медаль Брюссельской выставки. В 1960 году разросшуюся артель преобразовали в Тобольскую фабрику художественных косторезных изделий.
ТАМ ЗА УРМАНАМИ
Минсалим Тимергазеев – один из старейших мастеров нынешнего Тобольска, резьбой по кости он занимается более полувека. Встретились мы возле дома мастера в старом саду.
– Во времена моего детства здесь заканчивался город, – рассказывает Минсалим, – шли урманы, так в старину в Сибири называли хвойные леса. Всю эту территорию занимал детский дом, где я провел восемнадцать лет. Старые яблони – наших рук дело. Каждый, когда уходил из детдома, сажал яблоньку на память. Думали, мы последние сироты – детских домов больше не будет.
Сад, от которого сейчас осталось лишь с десяток кривых деревьев, имеет очень давнюю историю. Детдом расположился в некогда прекрасной усадьбе действительного статского советника Василия Неудачина. На своей малой родине косторез знает судьбу каждого уголка: где в царские времена были фонтаны, где стояли строения, какой был сад. Сюда же он решил вернуться спустя много лет – достраивает дом и мастерскую.
– Там находилась детская библиотека, где нас приучили к книгам, – рассказывает Минсалим. – До того это был дом декабриста Михаила Фонвизина. Его жена Наталья Дмитриевна подарила Евангелие Федору Михайловичу Достоевскому, когда писатель оказался в Тобольске по пути на каторгу. Теперь рядом появился памятник Достоевскому с Евангелием. По другую сторону – Сад Ермака, где классная руководительница рассказывала о покорителе Сибири и русской истории. На задах жил известный скульптор Николай Распопов – он учил меня лепить, рисовать. В пожарной части ребят обучали профессии пожарного. Было в детдоме 11 лошадей и 2 коровы. Мы ухаживали за животными, водили коров на дойку. Учились здесь всему: не воровать, драться… Летом вся одежда – майка и трусы. Бегали босиком. К сентябрю пятки становились такие, что в них гвозди можно было забивать.
МИШКА С ОСТРОВА КЮСЮ
Родился Минсалим в 1950 году в деревне Красный Яр Тюменской области – во всяком случае, так значится в документах. О родителях ничего не известно. Трехмесячным он попал в детский дом «Красный Восток» – единственный детдом для детей-татар. Поглядели на малыша и решили, что он – татарин по рождению. У подросшего Минсалима внешность оказалась столь колоритной, что появились и другие версии его происхождения. Например, японская.
– Прозвище у меня было Мишка-япончик, – вспоминает Минсалим Тимергазеев. – Воспитатели говорили, будто жил я с дедом Мицумото-сан на острове Кюсю. Дед собирал морские водоросли, вываривал соль и отвозил на джонке продавать в Китай. Однажды взял в торговый путь меня с собой. А в Китае случилась революция, нас арестовали и увезли в Читу. Оттуда меня отправили в татарский детдом. Удивительно, что никто не замечал явной несуразицы этой истории: в 3 месяца я должен был в колыбели лежать, а не ходить с дедом на джонке.
А пока мы были малышами, рассказывали историю рождения всем одинаковую: девочек – принесли аисты, мальчиков – нашли в капусте. Для меня еще и подробности придумали: мол, я так есть хотел, что обгрыз капусту и так был найден.
Потом мы были уверены, что наши мамы – это воспитательницы. Про пап говорили, что все они геройски погибли во время Великой Отечественной войны. Папами мы не особенно интересовались, а к мамам испытывали живой интерес. Однажды к одной девочке пришла настоящая мама. Нас так поразило, что у нее отдельная мама есть. Мама принесла дочери три пряника. Один девочка сама съела, один отдала мальчишкам, один – девчонкам. Все по очереди мы этот сказочный подарок облизывали. Когда пряник дошел до меня, от него остался маленький комочек. Я его все лето берег – носил под резинкой в трусах. Вытащу пряник, лизну и обратно положу. Думал, в конце какая-то изюминка сокрыта, он еще вкуснее станет. Закончилось тем, что пряник выпал из-под резинки и, пока я спохватился, воробей его утащил. Хотя не сказать, что пряники для нас были такой уж диковиной. Питание в детдоме было системное, иногда и пряники на полдник давали. Но этот пряник казался совсем особенным – его отдельная мама принесла.
А после визита этой мамы ночью у нас случилась коллективная истерика. Один начал реветь – и все подхватили. Помню, меня воспитательница успокаивала до рассвета: не плачь, дедушка Мицумото-сан тебя ждет, обязательно заберет – он в Японии, где сейчас солнце восходит.
С ЯЩИКОВ В ХУДОЖНИКИ
Покинув детдом, Минсалим должен был кормить себя самостоятельно. «Когда есть хочется, чем-то нужно заняться, заработать», – любит повторять мастер. По этой же причине в 1968 году он пошел на косторезную фабрику – приятель предложил таким образом подзаработать. Минсалим уже работал в лесничестве: тушил пожары, следил за лесными пчелами – сооружал своеобразные полуземлянки для их зимовки. Но косторезка больше пришлась по душе.
– Мне повезло с мастером, – вспоминает Минсалим. – Это был Валя Колычев, мастер первой руки. Тогда еще, как в артели, были мастера первой и второй руки. После появилась разрядная система – самые искусные мастера получали высший, седьмой разряд. Валя Колычев поначалу не давал мне резьбой заниматься – поставил колотить упаковочные ящики. Резьбе учил постепенно. Когда руку мне поставил, перевел с ящиков на изготовление предметов – так я и сам стал мастером, а затем и художником экспериментального отдела. Проблемой косторезов была типовая работа: из Москвы присылали производственный план – сделать, например, 20 одинаковых оленей и вал всякой мелочи. Были такие, что с удовольствием подобную работу выполняли, но творческих мастеров это угнетало. Но всем хотелось заработать. Так появился семейный подряд. Жены мастеров на дому занимались этим валом – собирали, например, простые брелоки.
Для творчества мастера делали свои собственные мастерские – кто баню под это приспосабливал, кто гараж, кто сарай. Достать мощное оборудование было сложно. Использовали стоматологические бормашины, но трос рукава у них был слабый, не выдерживал грубую обработку кости. Умельцы приспособились: заменили его тросом от автомобильного спидометра. Иметь свою мастерскую было очень выгодно. Если на фабрике за скульптуру того же оленя платили 3 рубля, то свое собственное творение можно было продать за 18 рублей. Авторские работы – в том числе мелкие предметы, брошки – очень ценились в качестве подарков, не вал же с фабрики дарить. Помню, моему другу Кольке Фатьянову на свадьбу подарили 11 типовых наборов посуды и мебели из магазина. И еще брелок футбольного вратаря, вырезанный из кости. Колька играл вратарем в «Спартаке» и был в восторге – для него брелок стал самым дорогим подарком.
Косторезы шабашили втайне, конечно: ОБХСС их домашнюю работу рассматривал как «нетрудовые доходы».
МАМОНТ, ЦЕВКА И КАШАЛОТ С «ПРИВЕТОМ»
– С развалом Союза мастерские вышли из подполья, – продолжает Минсалим, – вернулись, как в былые времена, артели. Типовые фабричные изделия еще со времен перестройки перестали покупать. Произошло затоваривание: каждая советская гражданка имела по 2 брошки или 16 заколок, их некуда было девать. Мастера объединялись – кто по-приятельски, кто семьей. В 1991 году и мы нашу артель создали. Сыновей я мотивировал к работе по-своему: хочешь купить что-то – работай в мастерской. Так все три моих сына тоже косторезами стали.
Сегодня у костореза две проблемы: сырье и инструмент. Китайцы скупают бивни мамонта десятками тонн – они так задрали цену, что работать с мамонтом мы уже не можем себе позволить. Раньше под подставку распиливали бивень. Сейчас так никто не делает. Вообще-то с мамонтом проблемы начались значительно раньше – с конца 1950-х годов. Как только с ручного инструмента перешли на бормашины, так сырья стало не хватать. Если ручными инструментами хороший мастер делал брошку неделю, то бормашиной даже начинающий косторез за это время успевал пять штук сделать.
С мамонта перешли на цевку – кость крупного скота, которую поставлял мясокомбинат. Мы использовали зуб кашалота. Зуб просто подписывали «Привет с Дальнего Востока» и продавали как сувенир. Стоил совсем недорого. Мы эти «Приветы» скупали в магазинах и просили друзей в других городах покупать при случае. Затем и зуба кашалота не стало. Мне приглянулся лосиный рог. Многие его игнорируют, а по мне – интересный материал, красивый, можно обыгрывать его форму.
СОЕДИНИТЬ НИЖНИЙ И ВЕРХНИЙ МИРЫ
Фигурка шамана из лосиного рога, который тянется к небу, это авторская находка Минсалима. Из разветвления рога образ получается очень колоритный. Работы Минсалима – точнее, его артели, как скромно подчеркивает мастер, – мы рассматривали в Музее истории кости, возвышающемся за старыми яблонями.
Создание музея – отдельная история в жизни Минсалима. Когда он ушел с косторезной фабрики, принялся собирать свой музей. Сначала коллекция располагалась дома у Минсалима, а теперь в здании... бывшего детского дома.
– В конце 70-х детдом уже сильно обветшал, разваливался, – рассказывает Минсалим. – Этот дом столько лет заботился о нас, и мне хотелось позаботиться о нем. Предложил переделать его в косторезный музей. Но в те времена идея осталась непонятой. Вообще, сложно было с пониманием. В 90-е я думал уехать из Тобольска, и предложения были хорошие. Уже собирался, но вдруг почувствовал, что этого делать нельзя. Это все равно как родовое место человек покидает: уедешь – останется дырка на родине , которую ничем не заполнить...
И все пошло на лад. Губернатор одобрил создание музея в бывшем детдоме. Старое здание пришлось снести и построить заново, но архитектурный облик главного дома усадьбы Неудачина был сохранен.
– Нам хотелось и северных мотивов добавить, – говорит Минсалим. – Например, в центре дома оставить свободное пространство, чтобы символически соединить нижний и верхний миры. Чтобы там дерево стояло на узком стекле, уходящее корнями в подвал – это нижний мир, где хранятся воспоминания. А в верхнем мире над ветвями летит птица – по легенде, весь наш мир несет птица. Потом канитель с проектом такая началась – едва ли не косторезную фабрику хотели тут разместить. Один предлагает такую-разэтакую лиственницу прислать, другой – искусных мастеров окна сделать… Так двадцать лет музей возводили. А дом свой я и того более строю. Дом вообще-то всю жизнь строится, он как живое существо. Я его утром приветствую – «Доброе утро», вечером прощаюсь – «До завтра».
НЕТАТАРСКИЕ СНЫ
Север и его легенды – главная тема творений Минсалима: мамонты нижнего мира, несущие на себе Землю; Медвежий праздник, где в качестве материала использована ритуальная кость с реального Медвежьего праздника у ненцев; картина мира из семи ступеней совершенства; священное дерево… Вообще-то на Севере многие деревья считаются священными: кедр, сосна, рябина, береза. Но само священное дерево – умозрительно, наподобие того, что хотел «посадить» Минсалим внутри всего здания. «Священное дерево глазом не объять, и потому его хочется изобразить творчески», – рассуждает мастер.
Косторез погружен в этническую тему Севера с давних пор. Он участвовал в экспедициях Тюменского музе я, самостоятельно ездит на религиозные и фольклорные праздники, общается с шаманами, художниками, сказителями… География путешествий обширная – от Кольского полуострова до Магадана. У разных народов Севера Минсалима принимают за своего – так родилась северная версия происхождения костореза.
– Манси говорят, что я – манси, ненцы – что ненец. Одни еще в 24 года мне рубашку с национальным орнаментом подарили, другие – малицу на меня сшили. Родился я 28 января – в самый мороз. Говорят, когда я появился на свет, шаман взял меня за ноги и вынес из чума на холод – такое у них испытание на выживаемость практикуется… К тому еще разговор, что в детдоме мне совсем нетатарские сны снились: северные пейзажи, реки, озера. Все это я вспомнил, когда впервые путешествовал по Северу в 1971 году. Казалось, все это уже было со мной: по этой излучине ходил, по этому болоту… На болоте испытывал даже слуховые и зрительные галлюцинации, а затем и ощущение, что кто-то за мной следит. Северяне говорят, что это «куль» – болотный черт, и если ты растеряешься, будешь оглядываться, то оступишься – «куль» в трясину затянет.
О похождениях на Севере, участии в праздниках и камланиях у Минсалима сохранилась целая кипа фотографий. Когда мы встретились, он как раз занимался их разбором в своем кабинете в музее. Сокрушался, что большая часть снимков отсырела или сгнила от многолетнего хранения в гараже. Впрочем, сохранилось тоже много всего. В том числе снимки косторезов прошлых лет с ручным инструментом. Пилы, лобзики, резаки, втиральники – они же косторезные надфили, небольшие склянки для растворов – весь старинный обиход костореза Минсалим бережно хранит в музее. С любовью рассказывает о нем и о том, что с появлением на фабрике бормашин и циркулярных пил многие старые мастера уволились – в своих мастерских они до конца дней работали только ручным инструментом.
А вот о вдохновении костореза Минсалим вопросы не любит. Хоть с ручным инструментом, хоть с бормашиной, хоть на фабрике или в своей артели – у Минсалима перводвигатель вдохновения один: «как раньше есть хотелось, так и сейчас хочется». Своеобразный такой творческий голод...