Концепцию переноса без преувеличения можно назвать наиболее значимой в психоанализе. Она повлияла не только на развитие психологии, но также стала частью других гуманитарных наук, вошла в популярную культуру под разными именами. Мы говорим о проекциях по отношению к другим людям, об особой оптике, которая позволяет нам видеть вещи, явления в том или ином свете. И говоря о политической оптике, принято считать, что она продукт только нашего рационального анализа и накопленных знаний (или устаревших предрассудков у оппонентов), но так ли это?
Для начала конкретизируем понятие переноса, которое мы будем использовать в этой статье. В широком смысле слова, перенос – это бессознательное содержание психики, концентрат нашего прошлого опыта, который формирует линзы (ожидания, логические связи, preconceptions), через которые мы смотрим на мир. Но в самом психоанализе, особенно его новых ответвлениях, сконцентрированных на отношениях между людьми, наиболее важны предположения о себе и окружающих, которые связаны с нашей первой в жизни значимой связью, детско-родительской.
Считается, что она не только вносит весомый вклад в наше представление о мире и людях, но и формирует особую структуру комплементарности, взаимодополняемости нас и других, которая называется attachment working model (рабочая модель привязанности). Речь здесь идет не только о типах привязанности, но о том, какими мы видим себя и другого в отношениях, какого развития сценария отношений подсознательно ждем, какую ролевую модель выбираем. Например, человек, выросший с отстраненными, холодными, нарциссическими родителями, может ощущать себя в глазах другого незначительным, постоянно оцениваемым, заброшенным, а самого другого – постоянно пренебрегающим его садистом, который самоутверждается за его счет. В любой момент, когда он чувствует стыд, он видит другого непременно холодным и оценивающим, и не способен разглядеть другие оттенки отношений.
Говоря о переносе, мы привыкли видеть в этих других романтического партнера, друга, просто случайного прохожего на улице, чей нейтральный взгляд мог показаться нам осуждающим из-за нашего болезненного прошлого. Но перенос влияет и на Большого Другого, правительство, социальные группы, на то, как мы видим распределение власти и отношения между разными социальными структурами. Об этом говорить не принято, потому что для некоторых это ставит под сомнение их способность воспринимать действительность объективно, их субъектность и агентность, попахивает газлайтингом и обесцениванием (например, «ты либерал только потому, что бунтуешь против строгого отца») и т.д. Но мне кажется важным напомнить о том, что ни одна сфера нашего восприятия не может быть полностью свободна от субъективности, и не во всех случаях она может быть синонимом предвзятости.
Но можно ли сделать однозначные выводы о наших политических взглядах исходя из рабочей модели привязанности? Грубо говоря, все ли консерваторы идеализируют условных родителей, пока либералы бунтуют против них?
В обзоре под названием «Attachment Style and Political Ideology: A Review of Contradictory Findings», Spassena P. Koleva и Blanka Rip проанализировали несколько проведенных исследований о корреляции между политической идеологией и типом привязанности. И вот что удалось установить.
Во-первых, однозначной связи между политической идеологией и типом привязанности действительно нет. Например, в одном исследовании есть определенная связь между Right Wing Authoritarianism (авторы описывают эту политическую ориентацию как приверженность конвенциональным ценностям, одобрение власти и т.д.) и надежным типом привязанности. В то же время была выявлена отрицательная корреляция между этим типом привязанности и Social Dominance Orientation scale, шкалой, показывающей отношение человека к понятию иерархичности.
Но второе, аналогичное исследование дало ровно противоположные результаты. Ненадежные типы привязанности оказались связанными с правыми авторитарными воззрениями, из чего его авторами был сделан вывод: дети строгих, авторитарных родителей ощущают мир как достаточно опасное, непредсказуемое место, которое нуждается в четкой регламентации и постоянном контроле.
Но в чем причина подобных противоречий? Кроме общей ограниченности подобных исследований есть одна важная деталь. Одна и та же политическая концепция может быть насыщенна совершенно разными эмоциональными образами. В исследовании, где приверженность консервативным идеологиям коррелировала с надежным типом привязанности, испытываемые ассоциировали понятия родины, патриотизма с личной привязанностью к семье, надежностью и безопасностью «тихой гавани» круга родственников, различных сообществ и т.д. В другом исследовании может быть верным предположение авторов о связи подобных взглядов с холодной, контролирующей семьей и всем спектром эмоций (страх, отчуждение, агрессия к чужакам), им свойственным.
Такое же противоречие есть и в анализе либеральных ценностей. Так, в исследовании Mikulincer и Magai, Distel, & Liker либеральные воззрения оказались связанными с надежной привязанностью благодаря ассоциациям с любознательностью, открытостью, гибкостью, чертам, свойственным этому типу. С другой стороны, исследования Brennan & Shaver, 1995; Feeney, Noller, & Patty, 1993; Hazan, Zeifman, & Middleton, 1994; Miller & Fishkin говорят о возможной связи избегающего типа привязанности и вариантов либерализма, которым присуща подчеркнутая важность сексуальной свободы.
Что же микс этих совершенно противоречивых исследований значит на практике?
Во-первых, наш детский опыт и то, как мы осмысляем отношения между разными группами общества, неизбежно влияет на наши политические взгляды. Этот факт открывает широкие перспективы для обсуждения вопроса связи политического активизма и психоаналитического понятия отыгрывания, иррационального поведения, с помощью которого личность переносит свой внутренний конфликт на внешний мир. Но в текущее время исследование этой темы может вызвать крайне противоречивую реакцию общества.
Во-вторых, для политической идентичности важнее не четкое положение в системе политических координат, но, скорее, то, с помощью каких эмоционально насыщенных образов индивид осмысливает ее. Защищает ли он нацию/рабочих/квир-комьюнити от мерзких и опасных захватчиков? Или чувствует благодарность и желание участвовать в процветании тех, кто для него важен? Многие возразят, что эти вещи совершенно не противоречат друг другу. Безусловно, можно одновременно любить тех, с кем идентифицируешься, и ненавидеть тех, кто чужд. Но на эмоционально-образном, иррациональном плане определенная чувственная гамма все равно будет доминировать. Как страх отверженности доминирует в тревожном типе привязанности, а страх близости – в избегающе-отвергающем. У людей с разными типами привязанности будут отличаться также образы себя и другого, подсознательно ожидаемые сценарии отношений. И чтобы быть более взвешенными в своей политической позиции, эффективнее вести диалог с политическими оппонентами, лучше знать о том, как и почему это функционирует у нас самих. Возможно, слова в знаменитом лозунге «личное это политическое» стоит поменять местами.
Мы говорим о проекциях по отношению к другим людям, об особой оптике, которая позволяет нам видеть вещи, явления в том или ином свете. И говоря о политической оптике, принято считать, что она продукт только нашего рационального анализа и накопленных знаний (или устаревших предрассудков у оппонентов), но так ли это?