https://www.facebook.com/profile.php?id=100001906830284
Вечерами мы тусили во дворе все вместе - и те, кто пошел в десятый, и те, кого родная школа кинула за борт.
Мы шатались по темным улицам или сидели до полуночи на скамейке, построенной между двух пятиэтажек. Сидя дома, я выглядывала в окно и если видела светящися в темноте огоньки сигарет, одевалась и шла туда, к своим.
Меня никто не звал домой, я могла сидеть и смотреть этот документальный фильм столько, сколько хотела. Пацаны курили, девчонки в(з)дыхали, а самым большим подарком для нас было, если кто-то из парней начинал прогонять телеги. Для девчонок это занятие считалось не то, чтобы запретным, но непосильным, что немного странно, ведь мы были примерными ученицами, а пацаны у нас списывали. Но гнать мы почему-то не имели права.
Телега, если кто не знает, это на первый взгляд бессмысленный поток слов, но лишь на первый, потому что стоит врубиться, как смысл становится очевиден, как мокрая вода и глубоким, как твоя собственная могила. И прослушивание, и прогон телеги можно сравнить с... Ну, вы сами все поняли.
Гнать телеги могли единицы; для этого нужно войти в особый поток и нести все, что взбредет в голову. В этом и заключался талант сказителя. Что-то вроде автоматического письма. В каждой дворовой телеге присутствовал гномик Спеснер. Кто он такой и откуда взялся, тогда никто из нас не знал, просто однажды на стене дома появилась надпись - «Г. Спенсер», и с той поры английский философ плотно вписался в подростковый фольклор. Правда, при переводе на русский его мировое имя претерпело некоторые изменения, но так ли это важно?
А когда сидеть на скамейке или подпирать стену дома становилось холодно, мы шли в подъезд, домофонов тогда не было. Садились на батарею и потихоньку наполнялись теплом. Минут через десять батарея, опьяненная нашим молодым вниманием, оборачивалась гармонью. Она вздыхала глубоко-глубоко и вдруг заходилась мелодией, заоблачно красивой, переливчатой, похожей на долгую трель кенара. Я всегда старалась поймать, запомнить тот момент, когда батарея брала первую ноту. И не я одна, мы все даже разговоры свои прекращали – чтобы не смутить стеснительную барышню и не пропустить ни звука. В этой благоговейной тишине батарея полностью отдавалась Гармонии, своей сестре и тезке по второму имени. Себя же она забывала абсолютно, играла и играла, умело перебирая невидимыми пальцами. И тогда серая лестница, хитро прищурившись, вдруг разливалась разноцветной рекой, и они вдвоем вступали с нами с опасный заговор.
Иногда Дрюпа приносил губную гармошку и выступал с батареей дуэтом: он мастерски выдувал мотив известной детской песни:
- Он крепче водки «Абсолют», скажите, как его зовут?
Слова эти он выкрикивал в сторону, отрывая губы от инструмента, а я сидела на батарее и думала, что такой вот он талантливый парень, а учился на двойки, пошел в ПТУ и теперь играет перед нами в подъезде. И вряд ли когда он выступит перед более серьезной аудиторией. А с другой стороны… Стоит ли об этом печалиться, ведь мы – самые преданные его фанаты! И еще я думала тогда – а правда, как же его зовут? Того, кто крепче Абсолюта? И наделен ли он именем в принципе?
И в тот самый момент, когда мы забывали о войне полов, а батарея с лестницей вспоминали прошлые жизни, обычно распахивалась дверь, и в подъезд врывался грозный мужчина, жена которого уже не первый год не доносит до дома самого главного. Он хватал первого попавшегося из нас за руку и сдергивал с батареи, крича, что он тоже – легкий и бьет так, слегка.
Или же на первом этаже с треском открывалась дверь в квартиру, из нее с визгом вылетала жирная тетя с высокой химией на белых крашеных волосах, на руках ее горделиво восседала маленькая капризная болонка. Тетя начинала визжать на предельно высокой ноте: «Уи-и-и-и-!». Казалось, в этот момент хозяйка и питомец менялись местами: ведь это болонки имеют обыкновение так заливаться, тетеньки звучат иначе. Мы нехотя снимались с места, вполголоса интересуясь, когда же у тёти развяжется пупок, а ее собачонка – лишится слуха. Музыка опечаленно затихала, и батарее, так любящей пускаться вприсядку по лестничной клетке, вновь приходилось прикидываться частью центрального отопления. Разноцветная река возвращалась в лестницу, а мы... Мы выросли и дверь того подъезда навсегда закрыта для нас.