35 лет аварии на Чернобыльской АЭС. Рассказ учёного - одного из тех, кто тогда, в 1986-м, возглавил работы по ликвидации последствий катастрофы
Наш собеседник, член-корреспондент РАН Виктор Алексеевич СИДОРЕНКО, в Лаборатории измерительных приборов АН СССР (сейчас НИЦ «Курчатовский институт») прошел путь от лаборанта до директора отделения ядерных реакторов. Осуществлял разработку и научное руководство пуском 1-го энергоблока Нововоронежской и других АЭС. С 1983 года - первый заместитель председателя Госатомэнергонадзора СССР, затем - Госпроматомэнергонадзора СССР. С 1989 - первый заместитель министра атомной энергетики и промышленности СССР, с 1993. – заместитель министра России по атомной энергии. С 1997 - директор по научному развитию РНЦ «Курчатовский институт», затем - советник директора НИЦ "Курчатовский институт", дважды лауреат Государственной премии СССР.
- Виктор Алексеевич, приближается годовщина аварии на ЧАЭС...
- Я хотел бы начать с того, что мне такая постановка вопроса не кажется правильной. Если говорить о дате, достойной широкого освещения, это должно быть 30 ноября - день ввода в строй уникального технического сооружения "Укрытие" («саркофага»). По сути, это день окончания полугодовой эпопеи ликвидации последствий катастрофы. Авария на ЧАЭС - великая трагедия, а не великое событие. Как аналогия – мы же отмечаем День Победы в Великой Отечественной войны, а не день нападения фашистов на СССР.
В ликвидации участвовало огромное количество людей, прежде всего солдат. Здесь, как и на войне, они, рискуя жизнью, выполнили задание. И все достойны награды. Нужно изменить меру государственного обозначения, значимость события и отмечать именно результат, когда мы смогли остановить трагедию. Наша государственная система в тот период давала возможность быстро всех мобилизовать и эффективно организовать работу. Другая система не смогла бы так сделать. Пример с Фукусимой – наглядное тому подтверждение.
Ровно в 4 утра...
- В 1986 году вы были первым заместителем председателя Госатомэнергонадзора СССР. Как для вас началось 26 апреля?
- Была суббота, я должен был читать лекцию по курсу безопасности в МЭИ. В 4 часа ночи мне звонит Михаил Петрович Алексеев - заместитель, отвечающий за надзор по безопасности эксплуатации. Говорит: «С Чернобыльской станции звонили, мы туда выезжаем. Там какие-то хлопки». Невинное такое слово - «хлопки». Я отвечаю: «Хорошо, я сейчас еду к 9 на лекции, а после - в главк». Прочитал лекцию, приехал. А там уже команда, которая пытается разобраться из Москвы, что же произошло на ЧАЭС. Информация оттуда идет, мягко выражаясь, чепуха - что там какие-то хлопки. То ли водород взорвался, то ли еще что-то. Ничего себе хлопки - в это время реактор уже взорвался! Тем не менее, трудно было даже на месте смириться с этой мыслью, хотя они видели масштабы происшествия. Видели, но настолько были ошарашены, что не могли этого осознать. Постепенно масштаб стал ясен нам - сторонним наблюдателям из Москвы, и аварийной группе, приехавшей туда утром. В 4 часа ночи ее туда отправили на самолете. Вот как узнавали мы – постепенно.
- Когда вы в первый раз туда приехали, что увидели?
- Наш самолет правительственной комиссии сел на аэродроме в Жулянах. Дальше мы должны были лететь на вертолете, но началась дикая гроза, вертолет не выпустили, и мы поехали на машинах. Когда подъезжали к станции, к семи вечера, увидели зарево пожара над площадкой, что явно не соответствовало тому, что мы ожидали увидеть. Ситуация стала ясна уже через пару часов, когда познакомились с проведенными измерениями и почувствовали их динамику. 26 апреля в 11 часов вечера уже было принято очевидное решение, что нужно эвакуировать Припять. Набрали в Киеве тысячу автобусов, пригнали, и к 2 часам уже население можно было вывозить. Все сделали вовремя - с той скоростью, с какой это было возможно. В другом государстве этого бы не получилось. Часто слышу упреки, мол, почему не отменили первомайскую демонстрацию Киеве. Но радиационных оснований для этого не было, а вот если бы её отменили, могла возникнуть очень серьёзная паника. И не только в Киеве.
- Но сам процесс ликвидации можно было провести аккуратнее, чтобы минимизировать последствия?
- С самого начала характер аварии был неясен. Лишь по каким-то внешним признакам можно было предположить, что разрушено, где горит, что именно горит и так далее. Команда в Москве во главе с Президентом АН СССР , директором ИАЭ академиком А.П.Александровым в процессе мозгового штурма, исходя из общих соображений, предлагала, что нужно сделать. Мы работали в правительственной комиссии, в состав которой вошли все административные сотрудники, от КГБ до профсоюзов. Из специалистов-ядерщиков там были только заместитель министра Минсредмаша А.Г.Мешков и я, как представитель Госатомэнергонадзора.
- Почему вы, а не его председатель?
- Он лежал в больнице после операции. От Александрова пришла рекомендация попытаться с вертолета засыпать опасные места доломитом. Вертолетчиков мобилизовали, всего 10% упало куда надо, что уже хорошо, потому что взяло на себя большое количество активности из поврежденной активной зоны. Появились «слоновые ноги» расплавленной массы, которые скоро застыли. Было много и других мероприятий. Главной опасностью считали, что расплавленная зона проникнет в грунт и дальше в Припять и Днепр.. Этого, к счастью, не случилось. Под реактором мы сделали специальную ловушку для топлива, чтобы если оно расплавится, не ушло в почву. Тогда это оказалось излишней мерой, а сейчас такие ловушки есть во всех современных АЭС. Хочу напомнить, что около шестисот моих коллег-курчатовцев в той или иной степени принимали участие в ликвидации аварии.
Культура без опасности
- Исходя из конструкции реакторов, такой аварии можно было избежать?
- Я несколько лет работал в группе INSAG - это группа советников генерального директора МАГАТЭ по безопасности. Мы разбирали как раз этот вопрос: насколько эта авария была закономерной. В ходе многолетней работы родилось понятие «культура безопасности», которое потом вошло в общую практику. Так вот, на момент аварии было почти полное отсутствие культуры безопасности в атомной отрасли. Ну, и человеческий фактор работников самой ЧАЭС сыграл здесь свою роль. Но это опять-таки, от отсутствия культуры безопасности.
- Но почему это отсутствие проявилось только в 1986 году?
- Дело в том, что атомные объекты существовали в рамках военного ведомства - Средмаша. Внутренняя дисциплина, обязательность выполнения, жесткая схема организации, свойственная Средмашу как оборонному ведомству, компенсировала прорехи недопонимания и отсутствия культуры безопасности эксплуатации ядерных технологий. Но затем отрасль передали в Минэнерго, а там - вольготность гражданского ведомства. Свобода действий, свобода принятия решений: «Я делаю то, что целесообразно», а культурой безопасности и не пахнет. Там этой технологией не владели, не могли применить компенсирующие факторы, которые срабатывали в другом ведомстве.
Мы, Институт атомной энергии (ИАЭ) как организация научного руководства, ответственная за принципиальные решения по реактору, столкнулись с тем, что решения, реализованные на первых блоках этого типа реакторов, РБМК, имеют дефект. На Игналинской станции прямо во время эксплуатации заметили противоестественное поведение системы регулирования. Она должна при аварийных ситуациях останавливать реактор, что обеспечивается введением поглощающих стержней. Оказалось, что в процессе их движения идет разгон - небольшой, но идет. Наши специалисты просчитали, что причина разгона в особенности конструкции. Если она проявится полностью, то может случиться авария, что потом и произошло на ЧАЭС.
Дальше уже пошла линия, связанная с той самой недостаточной культурой безопасности. Пишем письмо: «Нужно срочно ликвидировать опасное свойство». Главк передает это главному конструктору, тот отвечает: «Мы про этот дефект знаем, планируем впоследствии его ликвидировать». Знали, планировали когда-нибудь устранить, но не успели.
- А с другими ядерными реакторами после аварии что сделали?
- Те изменения в конструкции, о которых мы говорили, на все реакторы чернобыльского типа РБМК были внесены сразу. Все они для этого были остановлены. Дальше по аналогии мы искали, не работает ли подобный дефект в реакторах ВВЭР? Это уже была моя забота. Надо было проследить за внедрением мероприятий по безопасности на всех станциях СССР.
Последствия
- Насколько сильно ударила Чернобыльская авария по ядерной энергетике?
- Колоссально ударила. Во многих странах развитие ядерной энергетики затормозилось, но там, в основном, ограничились реконструкцией действующих АЭС.
Но особенно потрясла Чернобыльская авария развитие атомной энергетики у нас в стране. Конечно, и распад СССР этому поспособствовал. Было остановлено проектирование 40 блоков! Завод «Атоммаш», к тому времени вышедший на технологические мощности по восемь реакторов в год, передали в частные руки. Попытались перепрофилировать это уникальное предприятие на производство не свойственного ему оборудования.. Только сейчас «Атоммаш» восстанавливает свои технологические возможности; после 30 лет перерыва они наконец, сделали первый корпус реактора ВВЭР-1200 для Белорусской АЭС.
- Часто приходится слышать совершенно противоположные мнения о последствиях Чернобыльской аварии.
- Это самый тяжелый вопрос. В тот период, да и последующие, последствия были колоссально политически обезображены, использовались идеологически, в том числе, перед развалом Союза. Помимо этого они базировались и на неустойчивости научной общественности. Ведь сначала были сформулированы очень разумные, научно взвешенные пределы допустимого облучения, которые влияли на зону противоаварийных мероприятий. Во главе этой научно обоснованной части стояли два академика: Л.А.Ильин от медицины и Ю.А.Израэль от гидрометеорологии. Была установлена максимальная доза для принятия решения о переселении: 25 бэр за год. Затем эту концепцию опротестовали как негуманную, и пошла совершенная политика на факторе ограничительной дозы и причисления к опасной зоне. В результате довели до двухбэрной концепции и далее до других абсурдных решений. Но этот абсурд продолжает работать. Как результат – огромное число людей, которых выселили с совершенно безопасных территорий.
Число непосредственно умерших во время и сразу после катастрофы - 31. Косвенно пострадавших – около 200. Остальные статистические показатели трудно вычленить от случаев смертности от других причин. Ведь была приглашена комиссия МАГАТЭ, есть множество томов результатов ее работы по радиационным последствиям аварии. Их выводы пытались доносить до населения, но оно уже взвинчено, не может воспринимать информацию адекватно. Радиофобия искусственно раздувалась в том числе.
-Насколько серьезные выводы сделала атомная энергетика из аварии?
- Более, чем серьезные. МАГАТЭ провело огромную работу, и в 1990 году ввели в действие два основных документа, ставшие основой новой концепции безопасности, учитывая уроки тяжелых аварий на АЭС «Три-Майл-Айленд» и ЧАЭС.
У нас в стране все принципы работы атомной промышленности были серьезно пересмотрены, ужесточены требования к работе технических систем на АЭС, персонала.
Была развернута работа по изучению «тяжелых аварий», по созданию нового поколения атомных станций, устраняющих опасные последствия возможных тяжелых аварий. Вообще то эксперименты по поведению ТВЭЛОВ в аварийных условиях при высоких выгораниях начались под руководством Курчатовского института еще в 1983 г. После на аварии на ЧАЭС вплотную занялись тяжелыми авариями с разрушением активной зоны. В нашем институте были созданы специальные установки по изучению таких процессов. Вместе с Курчатовским институтом работали как российские, так и зарубежные институты. Полтора десятка стран участвовали в этих работах. В Академии наук был создан Институт безопасного развития атомной энергетики. Без преувеличения уникальные установки и уникальные результаты по проекту «Расплав» еще раз доказали высокий научный уровень коллектива Курчатовского института, здесь роль курчатовцев трудно переоценить. Огромный комплекс работ провели с нашими коллегами из США, Германии, Франции. Накопленная база знаний уже сегодня обеспечивает ожидаемую гарантию безопасности ядерных реакторов. Вошло в практику целое направление, методология – вероятностный анализ безопасности (ВАБ), который определяет слабые места на каждой конкретной АЭС. Разработаны меры и по защите АЭС от любых внешних воздействий – от падения самолета до теракта, что сейчас, увы, особенно актуально.
Одним из важнейших является человеческий фактор – причем, как со знаком плюс, так и минус. Человек одновременно может аварию и спровоцировать, и найти выход из самой кризисной, непредсказуемой ситуации. Конечно, если он квалификацию соответствующую имеет, скорость реакций, интуицию – все это очень важно! Эта та самая культура безопасности, о которой уже говорили.
Есть устойчивая концепция безопасности развития атомной энергетики у нас в стране, она планомерно реализуется. Росэнергоатом, как эксплуатирующая организация, регулярно докладывает, что происходит на станциях. В том числе по внедрению культуры безопасности по всем аспектам эксплуатации на АЭС. Их можно только похвалить. Правда, что касается общественного восприятия, улучшения происходят очень медленно.
Крайне важно просвещать население, оно должно быть грамотным, тогда им труднее будет манипулировать, раздувать радиофобию.
А как вы относитесь к атомной энергетике? Нужна ли она, или можно без этого опасного инструмента обойтись? Пишите в комментариях 👇👇👇, давайте спорить!
Беседовал Валерий ЧУМАКОВ
Материал дан в авторской, расширенной версии.
© "Союзное государство", № 4, 2016
Дочитали до конца? Было интересно? Поддержите журнал, подпишитесь и поставьте лайк!