Есть предположение о том, что постмодерн уходит. Есть предположение, что на смену ему идет нечто новое. Есть предположение, что это новое – метамодерн.
Почему-то нынче уже ни у кого не осталось предположений о том, что никакого постмодерна не было[1] .
Давайте разбираться.
Преамбула №0. Подстрочные сноски.
Местный редактор статей не знает подстрочных сносок. Или я не знаю, как ими здесь пользоваться. Поэтому все сноски вынесены в конец текста. Это прискорбно, хоть и неизбежно, так как в них находятся важные пояснения, определения, оговорки и уточнения, необходимые для поточного прочтения статьи.
Преамбула №1. Понятия.
Мы не хотим путать модерн и модернизм, постмодерн и постмодернизм и т.д. и т.п., поэтому договоримся: на «-изм» у нас будут оканчиваться понятия, указывающие на говорение об искусстве – архитектуре, кинематографе, музыке и т.д.; термины же без данного окончания будут указывать теоретическую социально – философскую конструкцию, которую мы будем раскрывать далее.
Преамбула №2. Лоно постмодерна.
Мне ясно представляется, что все ниже рассмотренные концепты были развиты уже в рамках постмодерна. То есть и премодерн, и модерн, и постмодерн – продукты постмодернистского дискурса[2] . Конечно, сами понятия существовали и до/вне. Конечно, модерн и постмодерн, как описательные метафоры, не взялись из воздуха. Появились они в процессе анализа культуры. В первую очередь архитектуры. Сначала появился модернизм, как схема описания специфических явлений в архитектуре, позже в культуре и потом он б+ыл превращен в общесоциальную призму - модерн. Точно так же и постмодернизм, сначала явился в архитектуре[3] , затем был превращен в общесоциальную призму – постмодерн. Тем не менее, сама схема взгляда на историю «премодерн – модерн – постмодерн – мета/афтер/супермодерн » появилась именно в рамках постмодерна. И именно в рамках постмодерна развивались и концептуализировались эти понятия. Почему это важно, будет понятно чуть позже.
Что это все значит?
Вся схема «премодерн-модерн-постмодерн» описывает пошаговое развитие базовых качеств, присущих очагам европейской культуры[4] во всех их возможных формах, будь то немецкая философия, романтическая поэзия, «сталинская» архитектура и так далее. Подразумевается, что на каждом конкретном отрезке европейской исторической прямой, через весь пласт культурного материала сквозит некоторое базовое основание, задающее структуру каждому культурному феномену. Вообще, кое-кто мог бы обозвать это все дело «формами общественного сознания».
РазВращение спирали.
Фаза первая – премодерн. Основание – Божественное -Мифическое.
Премодерн, он же Традиция, он же примордиализм – исторически первое базовое состояние европейской[5] культуры. До него культуры вообще не было. Длилось оно с начала времен и до 19го века[6] .
Для европейской культуры этого периода характерна вдохновленность мифо – поэтико - мистическом мироощущением. Картина мира выстраивается вокруг божественных фигур, результатов их деяний и результатов взаимодействия с ними людей. Все это многообразие распределено между мифическим миром и бытовым миром.
О мифе в этом контексте важно знать:
1. Миф не сказка . Троянская война была. С точки зрения древнего грека, Троянская война была и была примерно в том виде, как она описана Гомером. Был Ахиллес, был Гектор. И Аполлон действительно вписался за троянцев, встав супротив Ареса. И действительно спартанские басилеи происходили от Геракла. Царь в Спарте есть? Есть. Он Гераклит? Без сомнения. Ну, так кто же тогда будет сомневаться в реальности Геракла? Кто же будет сомневаться в реальности Зевса?
Когда Александр Македонский завоевал Египет, местное жречество, ничтоже сумняшеся, нарекло его сыном Амона, ведь властителем Египта может быть только сын Амона. Раз уж Александр Филиппович стал царствовать над Египтом – быть ему отныне Амоновичем.
Миф проживается как часть действительности, вполне рядополженная любым другим ее частям.
2. Миф мистичен, но не потусторонен , в отличие от религиозных феноменов. Находясь «по ту сторону», он так же находится и «по сию сторону». С «той стороны» на «эту сторону» происходит постоянная трансляция иерархических структур, посредством целого набора различных приемов[7] , обеспечивающих связь между «там» и «здесь». «Там», на горе Олимп, в Асгарде, и т.д. в процессе до исторического титанического конфликта установился освященный порядок, угодный богам. А что богам угодно, то и людям любо должно быть.
Похожим образом работает и религия, с той лишь разницей, что религиозное целиком и полностью вынесено «по ту сторону». Проникновения религиозной силы «к нам» являются единичными и уникальными событиями, в то время как мифическое находится в постоянном и активном взаимодействии с бытовым миром.
Вся традиционная социальная структура индо-арийских обществ выстраивается в четкие иерархии с опорой на миф/религию. Вся общественная текстура, начиная с индийских каст и варн и заканчивая средневековыми европейскими сословиями имеет своё обоснование либо в мифе (великан Пуруши, который буквально разлагается в варны), либо в религии (пространство религиозных субъектов – святых, ангелов и т.д. – в христианстве абсолютно иерархично).
И так, самое важное в премодерне: расположение человека четко закреплено в мире, с опорой на миф/религию, что отражается в характерных источниках.
Очень занятно следующее: обычно апологеты Традиции, Perenial sofia[8] , и т.д. дичайше массово ссылаются на Платона и Аристотеля. И действительно – где мы найдем более мифопоэтического философа, чем Сократ /Платон? Ирония в том, что именно Платон открывается дверь, за которой прячется коварный модерн, уже готовый убивать всю живую мистику мифа с помощью холодного и жесткого ratio .
И это действительно происходит. На самом деле не совсем, но для простоты мы будем считать, что так и случилось. Платон открыл эту дверь и Европа, потоптавшись на пороге около двух тысяч лет, таки шагнула в нее. Что же ее там ждало? А там ее ждало расколдовывание, секуляризация, и всякое такое, что поднимается на щит европейской рациональности до сих пор. Вона как Александры Панчины, Роберты Сапольские, Чарльзы Докинзы и Александры Невзоровы надрываются в борьбе с философией, религией, психологией и остальным мракобесием.
Почему дверь в модерн открывает именно Платон? Потому, что Платон запускает тщательную ревизию языка, на котором описывается мир. В рамках этой ревизии происходит секуляризация , отделение «категорий», «понятий», «суждений» от обыденного языка и рождается та философия, которую философы предпочитают называть философией. Это начало очень долгого проекта формирования более-менее строгого аппарата говорения, внутри которого и родится, впоследствии, «модернистский» дискурс.
Фаза вторая – модерн. Основание – Религиозное - Разумное.
Модерн, как явление, рассматриваемое в рамках социальной философии, завязан на двух понятиях: «капитализм» и «рациональность». Спасибо Вернеру Зомбарту и Максу Веберу. Существовал с 19го века по середину 20го века.
Появляется он в результате следующих процессов:
1. Яростное и настойчивое отделение философии от религии – продолжение процесса секуляризации.
Вообще, попытки такого разделения начались еще в самую, что ни на есть, премодерновую эпоху. Святые Отцы Церкви то пытались откреститься от философии, как от языческой дисциплины, то наоборот стремились поставить философию в подчиненное и предшествующее религии положение.
Однако, в полном смысле, это разделение произошло уже в Новое время. Это была доминирующая тенденция в философском мышлении Европы. Мы находим эпизоды с аргументацией секуляризации философии[9] и у французов (и Руссо, и Монтескье, и Дидро) и у англичан (тут вам и Гоббс, и Локк) и у немцев, конечно (у Канта, у Фейербаха, Ницше, а уж что проворачивает Макс Штирнер – смотреть жутко).
2. Образование новой этики индивидуального предпринимательства. Средневековые структуры, властвующие в городах, уходят в небытие. Цеха, гильдии, общины – под давлением растущего уровня технологии, разлагающейся аристократии, потока золота из Нового Света и т.д., разваливаются. Приходит новый класс – буржуазия, который быстро набирает влияние и оказывается доминирующим в Европе. Где-то он доминирует напрямую, (Французская Революции), где-то более косвенно. А где-то так и не появился толком, например в России[10] . Раскрывая новую экономическую этику в контексте протестантизма, Макс Вебер указывает на то, что с точки традиционного католического взгляда на общество зарабывать бабки позорно. Иисус был нищим - и ты будь нищим. Спасай душу, а не тушку. А вот протестантские этические правила наоборот, накопление капитала одобряют. Если ты его копишь честным трудом, конечно. Логика простая: ты хорошо и честно работаешь – ты приносишь пользу себе и другим – боженька тебя любит – profit . А потом разрешили давать денег в рост. И понеслось…
3. Рационализм и рационализация. Именно в этот период приобретает максимальное выражение идея поиска разумных оснований.
3.1. Рационализм[11] . Философы и ученые атакуют мир, церковь, друг друга (переписка Декарта с Гоббсом просто потрясающая), государства и все остальное. Вся эта движуха видит перед собой одну цель: разрушение старых оснований и пересборка описания окружающего всего на новых, разумных, предельно понятных и подчиненных анализу основаниях. Этот процесс концентрированно выражен в Декартовом проекте « cogito ergo sum », в рамках которого Декарт предлагает разобрать весь свой опыт, дойти до неоспариваемого, неопровержимого фундамента и на этом фундаменте выстраивать новое мировоззрение, строгое и подчиненное понятным правилам.
Это влечет за собой дробление дисциплин, специализацию. С одной стороны на сцену выходят свеженькие естественнонаучные комплексы (физика, химия и т.д. в том виде, в котором мы их знаем сегодня). С другой стороны этот процесс затрагивает и области знания о человеке, его содержании и о том, что происходит между людьми (тут к нам жалуют социология, психология, экономика и различные их подвиды).
3.2. Рационализация. То же самое, только в масштабах государств. И с соответствующими катастрофическими последствиями. Феодальные структуры уступают место централизованным государствам. Централизованные государства концентрируют ресурсы и начинают «рационально» эти ресурсы распределять. «Рационально» распределенные ресурсы идут на развитие промышленности, торговли, колонизации, индустриализации и так далее и так далее.
Новенькие научные дисциплины активно ставятся на службу государству и обществу. Человеческие единицы активно подсчитываются, трудодни бесперебойно начисляются, правильные характеристики человека выявляются и культивируются, неправильные купируются, количество электричества, необходимое рабочему у станка, тщательно вымеряется и генерируется и…и в итоге рождаются идеологии. И либерализм, и коммунизм, и нацизм являются результатом этого процесса, с характерными для каждого конкретного случая модификациями.
Развивающиеся средства коммуникации, поляризация в рамках идеологических систем, консолидированность в рамках национальных государств[12] создают невиданный доселе феномен – толпу.
В итоге все это дело плавно перекатывается в Первую мировую войну. А затем и во Вторую.
И того мы имеем в модерне: пересборка оснований мира на разумных началах (религиозное точно так же подчиняется рациональному, что ярче всего выражено, конечно, у Гегеля); появление максимально иррационального образования - толпы; развитие буржуазии и капитала; современные национальные государства; Маркс!
Фаза третья - постмодерн . Основание – Деконструированное - Человеческое
Существует со второй половины 20го века и, вроде как, по сей день.
Если знамя модерна воздвигали немцы[13] , то здесь за дело взялись французы.
Постмодерн, как парадигма, родился во французской интеллектуальной среде. Что же, собственно, произошло[14] ? Начали рушиться большие идеологии - глобальные системы ценностей/языки мироописания. Коммунизм[15] , фашизм, нацизм, католичество, православие и т.д. – символические системы, охватывавшие огромные массы людей. Они задавали цели, понятия, способы говорения, объединяли и ориентировали. Эти явления были обозваны Лиотаром «Гранд – Нарративами» - «Великими Рассказами». И они перестали работать. Секуляризация мышления пошла на новый виток, отвергая идеологии.
Вместе с разрушением глобальных ориентиров, начинаются сыпаться идеи структурированного мира. Если премодерн и модерн поставляли в действительность иерархии - мифорелигиозную и рациональнорелигиозную - то постмодерн зиждется на деструктуризации. У мира больше нет четких базовых структур, да они ему и не нужны. Каждое мышление вольно интерпретировать окружающее так, как ему будет угодно. Кто теперь ему запретит? Ролан Барт убивает субъект, Феликс Гваттари превращает мир в текст, Мишель Фуко[16] развенчивает дисциплинарную власть, Бодрийяр объявляет все вокруг симулякрами, и вся эта веселая ватага катится по миру, разрушая смыслы. И по всему дискурсивному, бурному океану лихо серфит, преодолевая самые крутые волны и здравый смысл, желейная фигура Славоя Жижека.
Постмодерн, как набор дискурсов, проводит деконструкцию мира. Разбирает его на винтики, а те винтики на новые винтики и очень внимательно их разглядывает. Иногда эти винтики оказываются неуловимыми фантомами, иногда действительно работающими концептами.
Проблема, однако, заключается в том, что развинтить то, развинтили, а вот собрать из этого всего что-то новое – задача, которая удачно решается далеко не в каждом случае. Более того, даже когда что-то новое пере/собирается, оно не может больше претендовать на авторитетное описание глобальных процессов и больших классов явлений. Конечно, есть попытки. «Пересборка социального» Бруно Латура, или «Сферы» Петера Слотердайка – как раз такие попытки предложить миру новые глобальные описательные модели, в противовес микромирам и микроисследованиям. Впрочем, эти попытки единичны и по правилам постмодерна, по умолчанию , обречены оставаться именно попытками, наряду с любыми другими текстами. Кроме «Ноомахии» Александра Дугина, разумеется.
Постмодерн это философский алкагест. Великий растворитель. Рождаясь здесь, любой концепт и любой дискурс вынужден оказываться частью коллоидной взвеси, растворенный в жидкой среде.
Но. Алкагест нужен был алхимикам для того, чтобы отделить истинное от неистинного, чтобы растворить все и увидеть, что останется. Для того, чтобы добыть, выкристаллизовать философский камень.
Закрепим:
1. Премодерн/Традиция предлагает нам мифологическую или религиозную картину мира, структурированную на основании потусторонних иерархий. Эта картина мира наполнена гимнами и поэзией, богами, духами, детьми людей и богов/духов, героями и их эпическими свершениями.
2. Модерн предлагает нам рационализированную, в том числе религиозно, картину миру, строго структурированную на основании разумных, дисциплинарных доводов. Эта картина мира наполнена науками, законами, разумом, прогрессом, идеологиями, людьми и их творениями.
3. Постмодерн предлагает эклектичную, раздробленную картину мира, существующую в режиме броуновского движения. Эта картина мира наполнена дискурсами, символами и отсылками, текстами, деконструкцией, объектами/субъектами и их деятельностью.
Фаза №? Метамодернизм. Основание – Колебание.
Идея метамодернизма дала о себе знать на фоне уже существующей дискуссии об уходе постмодерна. Голландский философ Робин ван ден Аккер и норвежский исследователь медиа Тимотеус Вермюлен написали статью «Заметки о метамодернизме» в 2010 году. В 2011 году английский художник Люк Тернер написал «Манифест метамодернизма» и он же в 2015году написал текст «Метамодернизм. Краткое введение». В 2019 году выходит уже полноценная книга «Метамодернизм. Историчность, аффект и глубина после постмодернизма» - коллективная монография, в которой разные культурологи и философы на различных примерах постулируют наступление «поворота Истории».
В своем описании метамодернизма я опираюсь именно на последний приведенный источник.
Я не зря в самом начале этого текста акцентировал внимание на различении модернизм/модерн, постмодернизм/постмодерн. Метамодернизм такого различения не знает.
Премодерн тоже такого различения не знает, однако так происходит по очень простой и конкретной причине: до премодерна не было никакой культурологической или искусствоведческой динамики, которую можно было бы описать словом «премодернизм». Премодерн кладет начало.
С метамодернизмом ситуация иная. Он начинается с комплексного культурологического анализа, который тут же, на месте, перекидывается на все пространство современности, пытаясь охватить все поля: кино, живопись, музыку, литературу, политику, цифровые технологии, финансовый кризис, терроризм, производство знания. Длительной аналитической работы, которая требовалось постмодерну для того, чтобы обосновать свои притязания на объяснение огромного количества сложных явлений и процессов здесь не происходит. Это влечет за собой ожидаемый эффект: метамодернизм не аргументирует. Основной тон, который берет эта концепция в лице различных авторов – объявление. Они объявляют, что постмодерн закончился. Они объявляют, что Дэвид Фостер Уоллес метамодернистский автор. Они объявляют, что Обама производит метамодернистские высказывания. Они объявляют, что реальность осцилирует[17] . И так далее и тому подобное. За объявлениями не следует полноценного разбора каждой конкретной проблематики и включения ее в общее дискурсивное поле. Таким образом, метамодернизм как дискурс, как набор понятий, работает скорее в идеологическом поле, а не в социально – философском или искусствоведческом.
Давайте же разберем, некоторые концепты, которые предлагают Аккер, Вермюллен и Ко для описания наступившей новой постпостмодернистской реальности.
1. Историчность. Это очень интересный момент. Он вращается вокруг того, что называется «конец истории».
«Конец истории и последний человек» это название книги, выпущенной 1992 году, американским политическим философом японского происхождения Френсисом Фукуямой. Пафос этой книги как бы продолжает концепт Жана Лиотара о смерти больших идеологий. Заключается он в том, что вот-вот, пройдет небольшое количество времени и американская либерально – демократическая модель останется единственной рабочей политической моделью в мире. И действительно: больших идеологий, противостоящих либерализму не осталось; могущественных геополитических противников у США не осталось; гибельность и зло тоталитарных/авторитарных режимов все осознали; неэффективность нерыночных экономических моделей доказали. Что осталось? Страны перового мира, которые приняли доминанту США и всякие варвары и полуварвары, которые просто еще не поняли всех прелестей американской модели. Так это ничего, еще поймут. При этом стремление к демократии Фукуямой признается как естественное для любых человеческих сообществ, так как каждый индивид стремится к самореализации. Чем цивилизованнее и образованнее каждый конкретный человек в конкретном обществе, тем сильнее выше демократический потенциал этого общества[18] . И весь планетарный исторический процесс направлен на достижение либерально – демократической модели на глобальном, всемирном уровне. Когда этот процесс завершится, когда либерализм окончательно победит, история прекратит свое движение. Больше не будет глобальной гео/политической борьбы. Не будет больших войн. Не будет революций. Наступит полная гомогенность. Историческая, политическая и социальная тепловая смерть.
В 2010 году метамодернизм выступает с критикой этого положения, приводя в пример квир – теорию, терроризм, исламский фундаментализм, Китай и т.д. – политические и социальные явления, которые вступают в борьбу с либерально – демократическим и рыночным дискурсом, претендуя на новые модели политического мироописания.
Вся прелесть ситуации заключается в том, что полноценный текст, полностью разбивающий концепцию «конца времени», вышел уже в 1996 году[19] . Назывался он «Столкновение цивилизаций и преобразование мирового порядка» и написал его другой американский политолог - Сэмюэл Хантингтон. Здесь учитывался и ислам, и терроризм, и китайский фактор. Не смотря на то, что сам Хантингтон подвергся обширной критике, несостоятельность концепции «конца истории» стала очевидной. В годы, когда о конце постмодернизма еще никто не помышлял. В 1996 году.
2. Метаксис и паратаксис. Два понятия, которые Аккер и Вермюллен противопоставляют друг другу, как характеризующие модерн/постмодерн и метамодерн. Имеются ввиду два способа создания произведений искусства. Слово «паратаксис » (от греч. παράταξις — «выстраивание рядом») употребляется в двух контекстах: в сочленении с понятием «деконструкции» и в сочленении с понятием «иммитация». Полагаю, что здесь имеется ввиду типично постмодернистский способ производства а-ля Тарантино: берем что-то уже готовое, развинчиваем, пересобираем в нечто новое, состоящее из оммажей и отсылок. При этом «паратаксис» обязательно «безнадежен», «безысходен», «сенсационен».
Но действительно ли фильмы Квентина Тарантино можно описать как «безысходные», «безнадежные»? Я так не думаю. А ведь это типично постмодернистский режиссер. Авторам очень хочется, чтобы постмодернизм просто разрушал смыслы и создавал хаос в потоке вторичности. Но каждый раз, каждый раз, постмодернизм предлагает какую-то возможность прочтения. Да, смыслы рушатся. Да, постмодернизм уравнивает дискурсы и мышления. Но постмодернизм всегда оставляет возможность прочтения, интерпретации, открытия и переоткрытия, что априорно невозможно в условиях хаоса.
Слово «метаксис » (от греч. μεταξύ — «между») употребляется как синонимичное слову «осциялция». Имеется ввиду постоянное, переходящее состояние между двумя противоположными позициями. Подразумевается, что в рамках метаксиса автор воспроизводит, реконструирует смыслы, через порождение напряжение между «присутствием и отсутствием», «существованием – неуществованием», «одним – многими» и так далее и так далее. Главный вопрос, который меня интересует: зачем нужно два понятия[20] , обозначающие буквально, тотально одну и ту же мысль? Полагаю, что лишь ради красивого противопоставления «метаксис – паратаксис». Или чтобы позлить Оккама.
3. Осциляция . Центральная метафора метамодернизма, вокруг которой растет вся остальная концептуальная конструкция. Имеется ввиду ровно тоже самое, что и под словом «метаксис». Некоторое состояние культуры, политики, экономики, кино как жанра и конкретных фильмов и т.д., заключающееся в колебании между крайностями характерными для модерна и постмодерна и порождении из этого колебания нового феномена. Колебание между «иронией и искренностью», «энтузиазмом и насмешкой», «холодной бесчувственностью и чувственностью» и все в таком духе. Я действительно не понимаю, почему авторы называют старую добрую модернистскую диалектику, перенесенную на экзистенциальную почву - метамодернистской осциляцией. Правда, не понимаю.
4. Новая искренность. Еще одно важное для метамодернизма понятие. Подразумевается следующее: постмодернизм строится вокруг не самых приятных, с точки зрения человеческой чувственности, явлений: холодная ирония, сардоническая насмешка, сарказм, едкость, бесплодность, и еще десяток эпитетов. И метамодернизм, описывая некоторые феномены искусства, вроде фильмов Уэса Андерсона, видит в них противодействие этим нелицеприятным вещам. Это противодействие характеризуется теплотой, уютом, приятной меланхолией, ностальгией и.т.д. и описывается понятием «новая искренность». Отсюда же это понятие применяется для описания якобы новых практик в интернет-коммуникации, политическом процессе и так далее.
Занятно следующее. Подобную концепцию искренности в контексте рассуждения о постмодернизме предложил…Жан Лиотар. В той самой работе «Состояние постмодерна», где концептуализировал «постмодерн» как социально-философскую оптику. В искренности Лиотар усматривал успешную стратегию построения коммуникации между людьми, утерявшими общие системы ценностей, объединявшие их. Не слишком «новая» искренность, получается. Помимо этого, мы вполне можем описать феномены культуры, соответствующие понятию «новой искренности» появившиеся задолго до предполагаемой смерти постмодерна[21] .
Пожалуй, здесь уже становится достаточно очевидно, что я пытаюсь сказать о метамодернизме. Внутри этого дискурса существует еще ряд понятий, описывающий некоторые концептуально важные явления, но для разбора всех потребуется еще один, достаточно объемный текст.
Однако и этого хватает, чтобы увидеть следующее: метамодернизм никак не может претендовать на новую модель описания глобальных процессов, происходящих на культурных полях европейской цивилизации.
С одной стороны, метамодернизм не предлагает новых концептов для описания тех вещей, которые он, возможно весьма справедливо, подмечает как нехарактерные для постмодерна. На поверку оказывается, что концепты не новые, не аргументированные, противоречивые, что заставляет поставить под сомнение[22] как новизну и актуальность взгляда на «как бы новые» явления в культуре, так и актуальность и новизну самих этих явлений.
С другой стороны у метамодернизма нет внятного ударного аргумента, который он приводил как основание для становления нового языка описания культуры, новой социально – философской парадигмы.
У перехода от премодерна к модерну такой аргумент есть – слом традиционных порядков и приход на их место рационально – прогрессистского мировоззрения.
У перехода от модерна к постмодерну такой аргумент есть – слом рационально – прогрессистского мировоззрения и больших идеологий и приход им на смену децентрализованных и эклектичных дискурсивных комплексов.
Что ломается при переходе от постмодерна к метамодерну? Что радикально утрачивает свое значение? Что приходит на смену? Не ясно.
Какую именно картину мира предлагает метамодерн? Чем она должна быть наполнена? На чем он хочет ставить акцент? Непонятно.
Метамодерн – как связный набор понятий имеет место быть. Он вполне эффективно может описывать некоторые явление и может являться философско – культурологической призмой. Но на роль глобальной модели, сменяющей постмодернизм у него нет никаких шансов[23] .
Если мы посмотрим на процесс перехода между «-дернами», то увидим в этих переходах логику. Эта логика может быть представлена разными модусами, как то:
1. Диалектические переходы. Каждая эпоха порождает внутри себя «революционные» способы самоописания, которые, в итоге, приводят к слому этой самой эпохи. И из этого слома, этого конфликта, рождаются новые концепции, ведущие описательные социальные схемы вперед, в духе времени.
2. Пошаговая секуляризация. Каждый переход между периодами можно описываться как процесс радикального освобождения и уточнения языков, на которых описывается мир, с одной стороны. И как процесс освобождения от фундаментальных человеческих идентичностей с другой стороны.
3. Смена Юг. Индуистская традиция предлагает нам схему деградации мира. 4 эпохи, юги, сменяются друга последовательно, постепенно погружая мира из святости и порядка в греховность и хаос. В конце четвертой юги явится Кали, спляшет на теле своего мужа – Шивы и разрушит мир, после чего вселенский цикл юг запустится заново.
4. Христианская схема мирового движения. Начав свой путь в Райском саду, человечество перенесло грехопадение и теперь вся история движется, по сути, регрессивно. Путь человечества есть путь возвращения к Богу, омраченный первородным грехом и освященный, дающей надежду, жертвой Христа. И свой путь человечество должно завершить Последним Судом и Вечным Царством Христа.
Можно взять в оборот еще какие-нибудь схемы описывающие, глобально, мировой путь. И сюжет эволюции «-дернов» вполне в них ложится. Это работает потому, что внутри этой эволюции есть логика. Фазы «премодерн – модерн – постмодерн» последовательно сменяют друг друга, логически перетекая одна в другую. Эта логика может быть представлена как самоотрицание эпох, как погружение во зло и падение, как развитие и движение к Раю, освобождению, прогрессу. Любые концепты налагаются на существующую логическую схему.
В этой логике может быть место для полного хаоса и разрушения всех возможных форм, сохранившихся в постмодерне.
В этой логике может быть место для еще одного витка секуляризации понятийных систем, которые окончательно могут превратиться в слабо связанные наборы атомарных высказываний.
В этой логике может быть место для возвращения смыслов в новых формах, так как обессмысливание постмодерна может вступить в противоречие самим собой. И разрешаясь это противоречие породит эти формы.
Где в этой логике место метамодернизму? Нерешительному, неясному, неготовому к радикальной смене эпох. Метамодернизм не фиксирует фундаментального слома. Не фиксирует возникновение новых классов феноменов. Не фиксирует явления, тотально не вписывающиеся в существующие объяснительные механизмы, ломающие их.
У метамодерна, как у глобальной схемы, может быть шанс. Если он не позволит постмодерну переварить себя, если он жестко и внятно установит правила своего языка, если он радикализируется. Если он станет достаточно плотным и устойчивым для того, чтобы алкагест постмодерна не смог его растворить. Это возможно. Но даже в таком случае, на новый язык мироописания он претендовать не в состоянии.
[1] У меня такое смутное предположение есть, однако это будет предметом другого текста.
[2] Дискурсы - наборы понятий, концептов и идеологем, связанных в комплексы высказываний внутренней логикой, тематикой и стилем. Предназначены они для целостного объяснения явлений и процессов. Например: марксистский дискурс, фашистский дискурс, феминистический дискурс, патриотический дискурс и т.д.
[3] Не очень однозначный момент. Работа Чарльза Дженкса «Язык постмодернистской архитектуры» вышла в 1977 году, в то время как знаковый социально - философский текст Жана Лиотара «Состояние постмодерна» в 1979 году.
Сам термин, при этом, появляется существенно раньше, например, в работе Артура Тойнби «Постижение истории» 1947 года. Однако, в широкий социально-философский дискурс этот термин пошел, именно перекочевав из работы Дженкса в работу Лиотара.
Есть примеры еще более раннего употребления. Но с точки зрения комплексной концептуализации термина они большого значения не имеют.
[4] Под культурой мы будем понимать всю сумму символически значимых (то есть имеющих возможность быть прочитанными и интерпретированными) результатов человеческой деятельности.
[5] Не только европейской, но и всей человеческой. Это касается лишь данной фазы.
[6] Любые датировки настолько условны, насколько это вообще возможно и даются лишь для наглядности.
[7] Начиная с фигуры Фараона и заканчивая гаруспиками.
[8] Вечная мудрость, вечная философия, божественная реальность – представление о наличии единой и универсальной истины, пронизывающей всю историю мышления и укорененной в древних текстах. Восходит к Христу/Будде/Сократу/Конфуцию и т.д.
[9] Важно: именно секуляризации, то есть отделения, философского языка от религиозного. Отказ от религиозных концепций НЕ происходит. Более того, происходит своего рода переподключение, но уже религиозных концептов В философское мышление, через рациональное.
[10] Российский олигархат к буржуазии, в полном смысле этого слова, отношение имеет крайне слабое.
[11] В предельно широком смысле этого слова.
[12] Национальные государства и нации вообще появились именно в эту эпоху. Французская Революция родила первое.
[13] Конечно, при участии и французов и англичан, но все же фундаментальные для модерна тексты написаны на немецком языке.
[14] Предлагаю вам разделить вместе со мной понимание постмодерна предложенное Жаном Франсуа Лиотаром.
[15] Не марксизм. Может и зря. То, во что он стал превращаться, выглядит довольно удручающе.
[16] Который отчаянно открещивался от ярлыка постмодернизма, но мы его все равно сюда затолкаем.
[17] Колеблется.
[18] Конечно, на деле все не так просто и схематично. У Фукуямы есть и аргументы и обоснование через Гегеля, Христанство, Платона, Руссо и так далее. Есть у него и оговорки и сомнения. Однако, общий пафос именно таков.
[19] Конечно, критика на Фукуяму обрушилась сразу после публикации его книги. Однако полноценный ответ в виде фундаментального политологического текста появился именно тут.
[20] Осциляция и метаксис.
[21] Начиная с комедий Гайдая и фильмов Тарковского и заканчивая музыкальной группой The Shins .
[22] Именно поставить под сомнение, а не отринуть.
[23] Здесь у самих Аккера и Вермюллена начинается небольшое биполярное расстройство. С одной стороны они постоянно говорят о том, что «метамодернизм» не претендует на глобальность и предлагает просто мыслительную схему, но с другой стороны они постоянно упирают на то, что метамодернизм должен сменить уходящий постмодернизм.