– Как по-вашему, какова роль музыки в балете? Очень многие говорят, что балет все-таки – это визуализация музыки, сама она играет роль служебную.
– Просто другое дело здесь синтез. Понимаете, в чем дело? Одно дело, когда вы играете Щелкунчика в филармонии, а другое дело, когда вы аккомпанируете балету. И здесь вы зависите от постановки, от конкретного исполнителя, потому что мозжечок у каждого исполнителя свой, координация своя – и вы должны подстраиваться под его мозжечок.
– Ну, как я могу подстроить музыку под ваш мозжечок?
– Он приходит... Дирижеры ходили на репетиции раньше, сидели неделями, смотрели, наблюдали, понимали, что человек этот может вращаться...
– Что они могут регулировать темп в зависимости от темпа артиста.
– Конечно. Иначе нельзя. Если ты не вместе с аппаратом исполнителя – это ерунда.
– И вот еще вопрос, который меня мучает очень сильно. Вы не стали замечать, что сейчас отношение к людям искусства резко испортилось, как к вообще любой элите?
– Конечно.
– «Вы думаете, что вы особенные, а вы еще хуже нас, потому что мы хлеб сеем, а вы черт-те что делаете».
– Во-первых, артисты – не элита. Это уже давно. Мы опять стали обслуживающим персоналом.
– Что тоже неприятно.
– Ну, мы сами выбрали эту профессию. Это раз. Но у меня есть наблюдение гораздо более страшное. У тех артистов, которые как бы пережитки, обломки советской эпохи, которые привыкли быть элитой...
– Им было больше позволено.
– Не просто больше позволено. Они были миллиардеры.
– Ну, отчасти.
– Все миллиардерами были, кто становился Народным артистом СССР и т.д. Просто кто не пил, то сохранял это. Кто пил, конечно, не сохранял. И не разводился, как вы понимаете. И сейчас, когда они столкнулись вдруг с тем, что те люди, с которыми бы они раньше не то что за стол не сели, а не вошли бы в одно пространство...
– А сегодня это хозяева.
– Они их хозяева, они перед ними готовы играть на свадьбах, бармицвах и т.д. И они их люто ненавидят, но при этом пресмыкаются. Вот когда я с этим столкнулся, потому что я выпустился из школы в 1992 году. Я вот этой элитности не застал. Я сразу попал в обслугу.
– Но престижность вы застали.
– Я престижность застал, потому что, во-первых, я в 20 с лишним стал одним из самых главных артистов, представляющих эту страну на мировом рынке. И, конечно, другое дело, что когда я стал попадать... Достаточно большой период моей юности я провел за границей, выступая где-то в мире. Для меня ни один политик, ни одна королева не были недоступны. Я всех их видел вот так, со многими за ручку здоровался и т.д. И вдруг в какой-то период я попал в это оголтелое время, когда эта попса просто сошла с ума. Иногда, когда я смотрю и понимаю, что даже если я порвусь на фашистский крест, у меня не будет даже стула из обстановки этого попсового артиста, потому что он за это ля-ля-ля-ля под фонограмму получает по 25, по 30 тыс. евро.
– За вечер.
– За вечер. А я должен пахать как папа Карло – и не один спектакль – для того, чтобы заработать хотя бы половину этого. Понимаете, тут, конечно, я столкнулся с разными этическими вещами. Но я давно внесен во все энциклопедии мира, а они – никогда никто никем не будет.
– А толку?
– Вы знаете, я вам скажу, какой толк. Вот тот момент, когда я лежал на больничной койке и мне было все-таки 29 с половиной лет и я понимал, что я могу завтра не вернуться. Никто не знал, чем закончится вся эта вещь. Я понял одну вещь, что мне за карьеру Николая Цискаридзе в качестве артиста балета не стыдно. Вот это мне кажется самым-самым важным. Когда тебе за свою карьеру просто не стыдно.
– Просто в своем деле вы делали максимум.
– Не просто максимум, я стал именем нарицательным. Вот это уже очень сильно. И выйдя со сцены, Дима, я вычеркнул это. Я того человека не знаю. Я стал другим. Другое дело, что «имясочетание» – живет и оно как бы принадлежит мне, но это не я давно.
Из разговора с Дмитрием Быковым