Продолжаю выкладывать сказку-быль о Ломоносове, сегодня это четвёртая часть. Начало здесь
Славяно-греко-латинской академия
Когда Михайло в Москве оказался, то перво-наперво слегка растерялся. В столице-то народу, как комарья в тёмном лесу (ну или звёзд на небе). А на Севере столь и днём с огнём не сыскать – все либо в поле, либо в море трудятся. Михайло, конечно, о таком явлении слыхать слыхал, но видать не видал. Такое чувствие у него было, что он на другую планету попал.
Первые два дня Михало жил прямо на улице. Ночевал в больших санях-розвальнях, что стояли в рыбном ряду Китай-города. Потом он академию разыскал, пришёл в Заиконоспасский монастырь на Никольской улице и вступительные испытания выдержал.
В Славяно-греко-латинскую академию Ломоносов легко поступил. Правда, ему слукавить пришлось: он выдал себя за сына холмогорского дворянина, одним словом – схитрил.
С ним за партами ученики много младше его самого сидели. Подтрунивали над Ломоносовым, конечно, «недотёпой», «дылдой», «переростком», «каланчой» дразнили.
Только и Михайло мог за себя постоять. Пудовым крестьянским кулаком, бывало, погрозит – разом весь класс замолчит.
Такую тишину преподаватели очень любили, к доске учеников приглашали или опрос по пройденному материалу проводили.
– Милостивый государь, студент Верёвкин, не желаете ли по философии ответить? – господин профессор у самого неспокойного спросит.
Класс тут же сочувственно и протяжно загудит:
– У-у-у-у!
А профессор тем временем студента к себе пригласит:
– Ну-с, благороднейший Верёвкин, попрошу к доске! Параграф номер семнадцать разверните-ка мне!
Верёвкин стоит у доски, с ноги на ногу переминается.
– Я не...Мне бе... – мямлил бедный Верёвкин, готовый сквозь землю в тот же миг провалиться.
В журнале профессор делал запись: «не знал урока», а второй рукой тянулся за вицей.
Ломоносов же в академии на отлично учился, из библиотек и день и ночь не вылезал. Профессора хвалили его, говорили: «Этот муж ума чудного уродился – во все науки аки клещ вцепился!»
Новых знаний течение
После трёхлетнего обучения в Славяно-греко-латинской академии Ломоносова отправили в Петербург, где зачислили в студенты университета при Академии Наук.
Для Михайло город не имел никакого значения, лишь бы новых знаний не иссякало свежее течение.
Ломоносов ведь как рассуждал: «Родник буруном бьёт да струйкой журчащей к реке катится, а река Двина к морю Белому бежит, так и жизнь устроена: дьячок, что дома учил – ручей, Славяно-греко-латинская академия в Москве – река, ну а Петербург с её Академией Наук – бескрайнее синее море».
В Академии Михайло немецкий язык, экспериментальную физику и математику зубрил, да так усердно, что через год в Германию учиться направлен был.
И там, за границей, его вечной спутницей была Большая Медведица. Всё так же встречались они под покровом ночи, Михайло болтал ногами, сидя на крыше, и спрашивал Медведицу еле слышно:
– Пошто ель круглый год зелёная? Скажи мне, как и где зародилась наша Вселенная? Пошто ветра меняют своё направление? Сколько сил существует в природе и какое у них применение? А наш земной шар – это Бога творение?
Большая Медведица ему отвечала:
– Всему есть конец и своё начало… На свете столько всего неразгаданного, что человечество в этом пропало. Думай думу о малых частицах – это и будет твоё орало.
Четыре года Михайло за границей учился, всё что мог разузнал и вновь в Петербург возвратился.
Вернувшись в Академию Наук, Ломоносов по химии и физике защитился (сразу же две диссертации написал, не поленился).
Не отпуская вожжи, Ломоносов с правлением университета сцепился.
– Устройте химическу лабораторию при Академии Наук! – на каждом собрании Михайло кричал.
И своего добился…
Начало сказки здесь
Продолжение здесь
