Возвращение сознания сопровождается сильнейшей головной болью, пытаюсь открыть глаза, но яркий солнечный свет не дает этого сделать. Какая вонь! Больше не пробую подключить зрение, понял, только в одном месте во Франции может так нестерпимо смердеть, — в тюрьме Консьержери.
Но откуда тут свет? Полусижу, облокотившись о сырую, холодную стену. Моя голова не может найти себе удобное положение, постоянно перекатываясь на огромной пульсирующей болью шишке, выросшей у меня на затылке, а в маленькую бойницу под низким сводом отчаянно светит солнце.
В промозглой камере стоит нестерпимый запах гниющей плоти. Грязная, пропитанная кровью и ужасом солома, устилающая каменный пол, противно колет поясницу. Смотрю на солому, а она вся в движении, видимо, удар по голове был чересчур сильным, тошнота подкатывает к горлу. Вдруг понимаю, что солома играет мелкой рябью потому, что под ней хозяйничают полчища крыс.
Пытаюсь поднести к лицу руки и чувствую, что левое запястье сжимает стальной браслет, прикрепленный цепью к стене. «Обручили с Консьержери», — приходит в голову крылатое выражение. Теперь я ее муж, но эта своенравная дама, как правило, предпочитает быстро становиться вдовой.
Примерно через час с меня сбили настенные оковы, заменив их более изящными наручниками с очень короткой цепочкой между колец, и грубо куда то потащили.
Эти инкубы, тюремщики, бесцеремонно волокли меня за ноги по узким коридорам тюрьмы. Один спросил: — Куда мы его? , — В башню Бонбек, — прогнусавил второй. А я только и мог, что стараться не биться головой о каменные плиты.
Через две минуты я лежал на настиле чёрной камеры и пытался перевернуться на живот, — ободранная об острые камни спина противно зудела.
Меня закрыли в камере и пока оставили в покое. Есть немного времени обдумать дальнейшие действия. Видимо я попал в замок смертников, вот только понять не могу за что? Я практически ничего не помню. Катрин! Я вспомнил самое главное, то ради чего стоило жить и бороться.
Дверь в темницу резко распахнулась, на пороге стоял герцог Берри с победоносной улыбочкой на лице, а из-за его спины боязливо выглядывал здоровенный детина с лицом садиста.
— Привет, палач, - радостно прокричал Берри, — что, не ожидал меня еще раз встретить?
— Какой ещё палач? Что вы несёте сударь? — я вспомнил этого негодяя, но никак не мог припомнить его имя.
— Какой палач? Мой палач! Теперь ты будешь казнить людей! Врагов революции, а если откажешься этим займется Бертран, - Берри покосился на детину, - он давно просится на это место, и знаешь кого он казнит первым делом, если ты откажешься?
