Вот выдержки из книги А.И.Герцена «Кто виноват?», которые, по моему скромному мнению, определённо стоят вашего внимания. Ну или по крайней мере, заставляют задуматься над своим лексиконом. Отобрала самое вкусное и философское.
Маленькое уточнение: если после прочитанного Вы вдруг захотите ознакомиться со всем произведением (оно довольно-таки небольшое), то советую Вам морально подготовиться к трёхэтажным предложениям, витиеватой лексике и дотошным биографиям каждой пробегающей собаки. Ну и взгляд на мир достаточно идеалистичен, впрочем, как и у всех декабристов. Да прибудет с вами терпение! (по понятным вышеперечисленным причинам можно догадаться, что произведение не приобрело большой популярности как на момент написания, так и сегодня).
«…в русском обществе «кипят и рвутся наружу свежие силы, но, сдавленные тяжёлым гнётом, не находя исхода, производят только уныние, тоску, апатию» А.И.Герцен. Собр. соч. в 30-ти томах, т.XXVII, кн.1, с.235.
«Не отвергнуться влечений сердца, — писал он в статье, — не отречься от своей индивидуальности и всего частного, не предать семейство всеобщему, но раскрыть свою душу всему человеческому, страдать и наслаждаться страданиями и наслаждениями современности… Поднимаясь в сферу всеобщего, страстность не утрачивается, но преображается, теряя свою дикую, судорожную сторону; предмет её выше, святее; по мере расширения интересов уменьшается сосредоточенность около своей личности, а с нею и ядовитая жгучесть страстей» А.И.Герцен. Собр. соч. в 30-ти томах, т.II, с.63-64.«…всматриваясь в резкие черты его лица, не совсем уничтожившиеся в мясных дополнениях, в густые чёрные брови и блестящие глаза, можно было предполагать, что жизнь задавила в нём не одну возможность.»
«…полковничьи эполеты упали на его плечи тогда, когда они уже были утомлены мундиром…»
«Кандидат, вставая, не надеялся, поднимут ли его ноги; руки у него охолодели и были влажны; он сделал гигантское усилие и вошёл, близкий к обмороку, в диванную…»
«Это замечание окончательно погубило кандидата; он взял стул, поставил его как-то эксцентрически и чуть не сел возле.»
«Совершенное отсутствие всякой определённой деятельности невыносимо для человека. Животное полагает, что всё его дело — жить, а человек жизнь принимает только за возможность что-нибудь делать.»
«Губернатор возненавидел Круциферского за то, что он не дал свидетельства о естественной смерти засечённому кучеру одного помещика.»
«Через месяц кибитка с бубенчиками выехала из ворот Круциферского, и в ней сидел Митя, покрытый одеялом, увязанный и одетый матерью, и приказчик — в одном сюртуке, потому что он в пути предпочитал нагреваться изнутри.»
«С этими словами он хотел было сесть на стул, на котором висел вицмундирный фрак; но оказалось, что этот стул может только выносить тяжесть фрака без человека, а не человека в сюртуке.»
«Когда торг кончился, ему пришло в голову: «Хорошо ли я делаю, вталкивая этого юношу в глупую жизнь полустенного помещика?». Даже мысль дать ему своих денег и уговорить его не покидать Москвы пришла ему в голову; лет пятнадцати тому назад он так бы и сделал, но старыми руками ужасно трудно развязывать кошелёк. «Судьба!» — подумал Крупов и утешился. Странно, что в этом случае он поступил точь-в-точь, как с древнейших времён поступает человечество: Наполеон говаривал, что судьба — слово, не имеющее смысла, — оттого-то оно так и утешительно.»
«Надобно заметить, что ей было что порассказать. Она приехала в последние годы царствования покойной императрицы Екатерины портнихой при французской труппе; муж её был второй любовник, но, по несчастью, климат Петербурга оказался для него гибелен, особенно после того, как , оберегая с большим усердием, чем нужно женатому человеку, одну из артисток труппы, он был гвардейским сержантом выброшен из окна второго этажа на улицу; вероятно, падая, он не взял достаточных предосторожностей от сырого воздуха, ибо с той минуты стал кашлять, кашлял месяца два, а потом перестал — по очень простой причине, потому что умер.»
«Всё это мелочи, не стоящие внимания с точки зрения вечности.»
«Девушка или с самого начала так прилаживается к окружающему её, что уж в четырнадцать лет кокетничает, сплетничает, делает глазки проезжающим мимо офицерам, замечает, не крадут ли горничные чай и сахар, и готовится в почтенные хозяйки дома и в строгие матери, или с необычайною лёгкостью освобождается от грязи и сора, побеждает внешнее внутренним благородством, каким-то откровением постигает жизнь и приобретает такт, хранящий, напутствующий её. Такое развитие почти неизвестно мужчине; нашего брата учат, учат и в гимназиях, и в университетах, и в бильярдных, и в других более или менее педагогических заведениях, а всё не ближе, как лет в тридцать пять, приобретаем, вместе с потерею волос, сил, страстей, ту степень развития и пониманья, которая у женщины вперёд идёт, идёт об руку с юностью, с полнотою и свежестью чувств.»
«Едва многолетние усилия воспитания и светская жизнь достигают до притупления в молодых людях способности и готовности любить.»
«Пришедши к себе в комнату, он схватил лист бумаги; сердце его билось; он восторженно, увлекательно изливал свои чувства; это было письмо, поэма, молитва; он плакал, был счастлив — словом, писавши, он испытал мгновения полного блаженства. Эти мгновения, обыкновенно реющие, как молния, — лучшее, прекраснейшее достояние нашей жизни, которого мы не умеем ценить, и вместо того, чтоб упиваться им, мы торопимся, тревожные, ожидающие всё чего-то в будущем…»
«Обыкновенно думают, что толстые люди не способны ни к какой страсти, — это неправда: пожар бывает очень продолжителен там, где много жирных веществ, — лишь бы разгореться.»
«Бедный Круциферский всё это время лежал на траве; он так искренно, так от души желал умереть, что будь это во время дамского управления Парок, они бы не вытерпели и перерезали бы его ниточку.»
«Круциферский молчал; вопрос Негрова придавил чугунной плитою его грудь.»
«Если любовь иссякнет в душе твоей, ты ничего не сделаешь, ты будешь обманывать себя; только любовь созидает прочное и живое, а гордость бесплодна, потому что ей ничего не нужно вне себя…»
«Никто в мире не заманчиво так для пламенной натуры, как участие в текущих делах, в этой воочию совершающейся истории; кто допустил в свою грудь мечты о такой деятельности, тот испортил себя для всех других областей; тот чем бы ни занимался, во всём будет гостем: его безусловная область не там — он несёт гражданский спор в искусство, он мысль свою нарисует, если будет живописец, пропоёт, если будет музыкант. Переходя в другую сферу, он будет себя обманывать, так, как человек, оставляющий свою родину, везде, где он полезен, — старается… а внутри его неотвязный голос зовёт в другое место и напоминает иные песни, иную природу.»
«Жизнь даром не проходит для людей, у которых пробудилась хоть какая-нибудь сильная мысль… всё ничего, сегодня идёт, как вчера, всё очень обыкновенно, а вдруг обернёшься назад и с изумлением увидишь, что расстояние пройдено страшное, нажито, прожито бездна.»
«Счастлив тот человек, который продолжает начатое, которому преемственно передано дело: он рано приучается к нему, он не тратит полжизни на выбор, он сосредоточивается, ограничивается для того, чтоб не расплыться, — и производит. Мы чаще всего начинаем вновь, мы от отцов своих наследуем только движимое и недвижимое имение, да и то плохо храним; оттого по большей части мы ничего не хотим делать, а если хотим, то выходим на необозримую степь — иди куда хочешь, во все стороны — воля вольная, только никуда не дойдёшь: это наше многостороннее бездействие, наша деятельная лень.»
«…словом, теперь, за тридцать лет от роду, он, как шестнадцатилетний мальчик, готовился начать свою жизнь, не замечая, что дверь, ближе и ближе открывавшаяся, не та, через которую входят гладиаторы, а та, в которую выносят их тела.»
«Очень замечательная вещь, что есть добрый люди, считающие нас вообще и провинциалов в особенности патриархальными, по преимуществу семейными, а мы нашу семейную жизнь не умеем перетащить через порог образования, и ещё замечательнее, может быть, что, остывая к семейной жизни, мы не пристаём ни к какой другой; у нас не личность, не общие интересы развиваются, а только семья глохнет. В семейной жизни у нас какая-то формальная официальность; то только в ней и есть, что показывается, как в театральной декорации, и не брани муж свою жену да не притесняй родители детей, нельзя было бы и догадаться, что общего имеют эти люди и зачем они надоедают друг другу, а живут вместе. Кто хочет у нас радоваться на семейную жизнь, тот должен искать её в гостиной, а в спальню не ходить; мы не немцы, добросовестно счастливые во всех комнатах лет тридцать сряду.»
«Случай и вы сами устроили ваше счастье, — и потому оно ваше, и наказывать вас за счастье было бы нелепостью. Разумеется, тот же случай, неразумный, неотразимый, может разрушить ваше счастье; но мало ли что может быть. Может быть, балки этого потолка подгнили, может быть, он провалится; ну, начнёмте выбираться; да как выбираться? На дворе встретится бешеная собака, на улице лошадь задавит… Да если допустить в себе боязнь возможного зла, так лучше опиуму выпить, да и уснуть на веки веков.»
«И я, с своей стороны, скажу, что всю жизнь не понимал, да и не пойму эти болезненные воображения, находящие наслаждение в том, чтобы мучить себя грёзами и придумывать беды и вперёд грустить. Такой характер — своего рода несчастие. Ну, пришибёт бедою, разразится горе над головой, — поневоле заплачешь и повесишь нос; но думать, когда надобно пить прекрасное вино, что за это завтра судьба подаст прескверного квасу, — это своего рода безумие. Неуменье жить в настоящем, ценить будущее, отдаваться ему — это одна из моральных эпидемий, наиболее развитых в наше время. Мы всё ещё похожи на тех жидов, которые не пьют, не едят, а откладывают копейку на чёрный день; и какой бы чёрный день ни пришёл, мы не раскроем сундуков, — что это за жизнь?»
«Право, если б вперёд говорили условия, мало нашлось бы дураков, которые решились бы жить.»
«Провинциальная жизнь вообще гибельна для тех, которые хотят сохранить не одно недвижимое имение, и для тех, которые не хотят делать неудободвижимым своё тело; при совершенном отсутствии всякого теоретического интереса кто не заснёт если не сладким, то долгим сном в этой обители душевной дремоты?.. Человеку необходимы внешние раздражения; ему нужна газета, которая бы всякий день приводила его в соприкосновение с миром, ему нужен журнал, который бы передавал каждое движение современной мысли, ему нужна беседа, нужен театр, — разумеется, от всего этого можно отвыкнуть, покажется, будто всё это и не нужно, потом сделается и в самом деле совершенно не нужно, то есть в то время, как сам этот человек уже сделался совершенно не нужен.»
«Наша жажда видных и громких общественных положений показывает великое несовершеннолетие наше, отчасти неуважение к самому себе, которые приводят человека в зависимость от внешней обстановки.»
«Давно замечено поэтами, что природа до отвратительной степени равнодушна к тому, что делают люди на её спине, не плачет над стихами и не хохочет над прозой, а делает своё дело по крайнему разумению.»
«Где бы ни взглянул человек и когда бы ни взглянул на природу, на жизнь с раскрытой душой, прямо, бескорыстно — они дадут бездну наслаждения.»
«Всем на свете можно любоваться, если только хочешь. Мне часто приходит в голову странный вопрос: отчего человек умеет всем наслаждаться, во всём находить прекрасное, кроме в людях?»
«Мы вносим в наших отношениях с людьми заднюю мысль, которая тотчас убивает самой дрянной прозой поэтическое отношение. Человек в человеке всегда видит неприятеля, с которым надобно драться, лукавить и спешить определить условия перемирья. Какое ж тут наслаждение? Мы с этим выросли, и отделаться от этого почти невозможно; в нас во всех есть мещанское самолюбие, которое заставляет оглядываться, осматриваться; с природой человек не соперничает, не боится её, и оттого нам так легко, так свободно в одиночестве; тут совершенно отдаёмся впечатлениям; пригласите с собой самого близкого приятеля, и уже не то.»
«Это святые минуты душевной расточительности, когда человек не скуп, когда он всё отдаёт и сам удивляется своему богатству и полноте любви. Но эти минуты очень редки; по большей части мы не умеем ни оценить их в настоящем, ни дорожить ими, даже пропускаем их чаще всего сквозь пальцы, убиваем всякой дрянью, и они проходят человека, оставляя после себя болезненное щемление сердца и тупое воспоминание чего-то такого, что могло бы быть хорошо, но не было. Надобно признаться, человек очень глупо устроил свою жизнь: девять десятых её проводит в вздоре и мелочах, а последней долей он не умеет пользоваться.»
«Очень часто людей, живших лет двадцать вместе, в гроб кладут чужими, а иногда они и любят друг друга, да не знают, а братственное сочувствие в один миг раскрывает в десять раз больше.»