Этому королю реально не повезло: однажды став объектом тюдоровского «чёрного пиара», он, благодаря фантазиям и сплетням, приобрел черты инфернального чудовища в трудах Полидора Вергилия и Томаса Мора (последний почитается в Англии одними как великий мыслитель, другими как святой, так что авторитет его незыблем). Ну, а став частью хроник Холла и Холиншеда, образ абсолютного злодея-горбуна, изломанного телом и душой, на века забронзовел в трагедии Шекспира, которая легла огромным надгробным камнем доброму имени последнего короля Йорка.
Лишь начиная с XVIII века в Англии появляются публикации, смеющие сомневаться в преступности Ричарда III . В XIX веке их становится больше. Но, поскольку авторы работ далеки от академической науки, прочно стоявшей на позициях тюдорианской пропаганды, их считали маргинальными, дилетантскими, недостаточно обоснованными, чем-то сродни современным журналистским «расследованиям» в погоне за сенсацией. Однако круг приверженцев Глостера ширился и в XX веке принял характер движения, сторонники которого называют себя «ричардианцами».
Настоящим их триумфом стало обретение останков последнего короля Средневековья в 2012 году при строительстве автостоянки в Лестере:
После работ по реконструкции облика миру предстал вполне симпатичный молодой мужчина, правда с выраженным сколиозом, которым человека нашего времени не удивишь, со вполне развитыми руками и ногами, что сообразуется с «военно-спортивным» образом жизни покойного. Да и сколиоз ему, похоже, усугубили, складывая посмертно переломанные ребра «веером» (известно, что после смерти тело короля подверглось всевозможным надругательствам, так что ребра бедняге могли попросту переломать, а полтысячелетия спустя из сохранившихся обломков сложили что сложили). При таком выраженном Z-образном сколиозе и невероятно деформированной грудной клетке, какие представлены на реконструкции, возникает вопрос, как этот человек мог подолгу ходить и часто ездить верхом, мастерски сражаться и в целом вести весьма подвижный, чтоб не сказать беспокойный, образ жизни, полный лишений, без видимых перерывов на немочи. Да и немногие прижизненные упоминания о герцоге Глостере не содержат сведений о том, что он был как-то неправильно сложен, уродлив или болезнен. Впрочем, медицинские загадки пусть остаются ортопедам.
Ричарду уверенно удалось «освободиться» от обвинений в убийстве молодого Эдуарда Ланкастера, его официального отца Генриха VI и собственного брата Джорджа, герцога Кларенса, а также жены Анны Невилл, к которой, судя по косвенным свидетельствам, Ричард относился с заботой и доверием. Лишь болезненность королевы, не позволявшая обеспечить мужа здоровыми наследниками, по некоторым свидетельствам, омрачила этот брак в последний год супружеской жизни, когда семье пришлось пережить утрату единственного сына.
На сегодняшний день этот король остается фигурантом только по одному громкому делу — таинственному исчезновению сыновей Эдуарда IV — Эдуарда принца Уэльского (12 лет) и Ричарда Йоркского (10 лет), которых, по версии одних, Ричард III приказал убить, дабы расчистить себе путь к трону, а по версии других, просто вынужден был изолировать от влияния клана Вудвиллов. Аппетиты последних, непомерно разросшиеся при Эдуарде IV, жаждали на десерт своего «карманного» короля, которым мог бы стать принц Эдуард (в британской исторической традиции его именуют Эдуардом V , хотя коронован он не был и "порядкового номера" иметь вроде бы не может). Наследника с очень раннего детства воспитывали вдали от Лондона, в Уэльсе, родственники по материнской линии. Вот Ричарду якобы и пришлось отъять от матери и ее окружения обоих мальчиков. Но сам король внезапно погиб, и дальнейшая судьба детей темна и неясна.
Есть и те, кто стоит на «центристской» позиции: Ричард Глостер ни в коем случае не моральный урод и не маньяк. Он, безусловно, человек чести, ничем ни разу не скомпрометировавший себя в отношениях с братьями, старшему из которых был еще и верным подданным, правой рукой, опорой во всем и в самые трудные времена. Ум, энергия, воинские таланты, неподкупность в судопроизводстве, преданность в дружбе и браке не вызывают сомнений. Но… Соблазн протянуть руку и взять власть оказался слишком силен для того, кто устал быть на вторых ролях и чьими руками слишком долго загребали жар на политической кухне Англии. К тому же, объективно говоря, ничего хорошего страну при малолетнем Вудвилле не ждало. Снова передел сфер влияния и собственности, еще более яростные тяжбы, смуты, особенно непримиримые, когда речь идет об обиженных магнатах и их «клиентеллах». В конце концов, со вполне обоснованных обид и неудовлетворенных притязаний Ричарда Йорка-старшего и начались Войны Роз. Кому, как не его сыну, было понимать, какой кризис может грянуть, если Вудвиллы по-настоящему дорвутся до власти и всерьез начнут грести под себя достояние древних и славных родов?
Проблема в том, что ни «ричардианцы», ни «центристы» не могут ответить на вопрос о судьбе «принцев в Тауэре», которых «тюдорианцы» давно и прочно числят в списке жертв Ричарда III . Каковы основания? Если отбросить резкую оценочность в стиле «Истории Ричарда III » Томаса Мора и ей подобных сочинений, в «сухом остатке» все та же неизвестность, таинственное исчезновение двух физически здоровых отроков после того, как дядя поместил их в Тауэр (не в тюрьму ни боже мой! Тауэр того времени – главная резиденция, и принцы, конечно, содержались по-королевски, иначе вряд ли их видели бы мирно играющими во дворе замка), а спустя два года погиб, унеся свои тайны в могилу.
Кстати, документально-художественное «расследование» судьбы двух наследников Эдуарда IV , предпринятое в современной Великобритании ("Загадочные преступления средневековья" — Medieval Murder Mysteries), хоть и рассматривает разные версии, несет явно тюдорианский отпечаток официальной истории в самом видеоряде: дети, исполняющие роли принцев, спят вдвоем на довольно узкой лежанке, весьма скудно застеленной, в помещении, где нет камина, и вообще больше напоминающем камеру узников, чем спальню-детскую для принцев крови, пусть и признанных бастардами. Тем более органично в таком антураже выглядят ночные убийцы, душащие двух мальчуганов одной подушкой — совсем как на картине, приведенной выше, разве что обстановка уже больше напоминает тюрьму, нежели спальню в главной резиденции того времени:
Попытаемся разобраться с имеющимися фактами. Разговор будет длинный и подробный, ведь, чтобы попытаться хоть как-то понять события весны — начала осени 1483 года, надо вспомнить как можно подробнее этот насыщенный событиями и настроениями период английской истории, о котором в учебниках несколько строк.
9/10 апреля в Лондоне довольно неожиданно для всех умирает король Эдуард IV Йорк. Банальная история: собрался мужчина на рыбалку, недостаточно тепло оделся, а тут обычное весеннее ненастье – ветер, холод, дождь… Король уже давно был изнежен комфортом, ослаблен излишествами и ожирением. Результат — лихорадка, тяжелое воспаление и скорая смерть. Ричарда в это время в Лондоне нет. Он в своей резиденции – замке Миддлхэм (Северный Йоркшир), с семьей, за делами. Не так давно им одержана очередная победа над шотландцами, вообще недурно бы закрепить успех, укрепить границы… Забот полон рот. Он не знает ни о болезни, ни о смерти брата. А между тем, умирая, Эдуард подтвердил намерение в случае своей смерти сделать Ричарда протектором королевства и передать сыновей под его опеку до достижения старшим совершеннолетия. То есть на годы вперед фактическая власть в королевстве за Ричардом Глостером: воля короля.
10 апреля в Вестминстере по инициативе родственников королевы Елизаветы Вудвилл собирается Королевский Совет, легитимность которого уже вызывает сомнения: после смерти короля новый монарх, а в данном случае, по сути, лорд-протектор с ведома юного монарха должен его сформировать заново. Но как раз ему-то никто ничего не сообщал о смерти брата. Поначалу обсуждают детали похорон, а дальше заминка, поскольку у части членов Совета возникает резонный вопрос, уместно ли обсуждать государственные дела в отсутствие герцога Глостера? На этот вопрос, по свидетельству одного из хронистов, монаха-августинца Доменика (Доменико) Манчини («О захвате королевства Англии» — «De occupatione regni Angliae», декабрь 1483), маркиз Дорсет, сын королевы от первого брака, довольно цинично ответил, что-де и «без королевского дяди» разберутся. Дабы разбираться было легче, состав Королевского Совета скорректировали так, что сторонники и протеже Вудвиллов в нем составили реальную силу. Те, кто отныне должен был «управлять публичными и частными делами», прежде при дворе были «незнакомцами» (Д. Манчини). По сути, это уже государственный переворот.
14 апреля письмо из Лондона достигло резиденции принца Уэльского. Юный Эдуард жил в Уэльсе с 3-летнего возраста. Деликатного сложения, меланхоличный, набожный подросток — таким его описывают. Отца и матери почти не видел, плохо их знал и по объективным причинам вряд ли был привязан к родителям и младшему брату, с которым его накрепко свяжет мрачная легенда о «принцах в Тауэре». Зато был привязан к дяде по материнской линии — Энтони Риверсу, которого хорошо знал и любил. Принцу следовало как можно раньше двинуться в путь с многочисленным кортежем, чтобы под охраной сторонников Вудвиллов поскорее достичь Лондона, где 4 мая должна была состояться коронация. К чему такая гонка, если фактическая власть завещана Ричарду? Дело в том, что в намерении Эдуарда IV сделать младшего брата протектором королевства крылся подвох, которого покойный король, с возрастом несколько подутративший деловую хватку и вкус к управлению, скорее всего, не осознавал: после коронации 12-летний юноша мог считаться вполне совершеннолетним, дееспособным монархом, что само по себе упраздняло протекторат дяди. Это понимали обе стороны.
Первая неделя после смерти Эдуарда IV — Вудвиллы «куют железо, не отходя от кассы». Если в прошлом веке революционеры стремились захватить прежде всего почту, телеграф, телефоный узел, то в те времена — казну и арсенал (вспомните историю с убийством Вильгельма Рыжего: едва получив сведения о смерти брата, Генрих Боклерк наложил руку на казну; казна же была первоочередной целью заговорщиков во главе с Софьей Палеолог в 1497 г. в Москве). Вудвиллы продавливают назначение брата королевы Эдуарда Вудвилла адмиралом, а ее же сын от первого брака Томас Грей, маркиз Дорсет, становится констеблем Тауэра и, таким образом, получает доступ к арсеналу и казне. Значительная часть этих денег перекочевала в карман новоиспеченного адмирала якобы ради укрепления флота и защиты внешних границ. А в реальности могла быть использована Вудвиллами в ходе переворота. Разумеется, такое самоуправство не могло оставить равнодушными влиятельных магнатов, которым потомство худородного выскочки Ричарда Вудвилла и так уже поперек горла стояло.
Когда стало понятно, что Ричарда Глостера ставить в известность никто не собирается, Уильям Гастингс, друг юности Эдуарда, прошедший с братьями Йорками тяготы борьбы и изгнания, послал в Миддлхэм личного гонца с письмом, в котором сообщил о смерти короля, его последней воле, действиях Вудвиллов и настойчиво просил прибыть в Лондон, прихватив по возможности приличный вооруженный отряд. Последующие действия Ричарда – поступок младшего брата, потерявшего родного и любимого старшего и эталон верности воле покойного. Он как исторический факт не вызывает сомнения ни у «ричардианцев», ни у «тюдорианцев», трактовка мотивов только разная. Облачившись в траур, Ричард отправляется не в Лондон, а в Йорк, куда велит прибыть дворянам Севера. Там в кафедральном соборе служится пышная заупокойная месса, после чего сам герцог Глостер и все дворяне приносят клятву верности новому королю — будущему Эдуарду V . После этого Ричард может со спокойной совестью написать провудвилловскому Совету весьма резкое письмо, суть которого сводится к тому, что он верноподданный юного короля Эдуарда, но никому не позволит нарушать волю покойного брата и делать из него, Ричарда, дурака. По свидетельству Доменика Манчини, это письмо стало толчком к открытой поддержке Ричарда значительной частью аристократии. О своей готовности служить лорду-протектору заявил Генри Стаффорд, герцог Бекингэм. Не вполне бескорыстно, но это было в порядке вещей. Тем временем аристократы высказались открыто против влияния на юного короля братьев и дядей с материнской стороны, пока тот не достигнет «возраста мужества», т.е., по сути, подтвердили полномочия лорда-протектора. Ричард выиграл и мог позволить себе с достоинством ждать официальных вестей из столицы, не поддаваясь на уговоры Гастингса все бросить и сломя голову ехать разбираться.
Около 25-го апреля Ричард, получив наконец официальное приглашение присоединиться к кортежу принца Уэльского, покидает Йоркшир. Принц уже на подъезде к Лондону, его сопровождают примерно 2000 человек, не все из них вооружены. Но отбить юного наследника у такой толпы непросто. Будь ее воля, Елизавета Вудвилл увеличила бы численность эскорта, но «старая» аристократия воспротивилась. Впрочем, Вудвиллы все равно предприняли хитрость, желая избежать встречи Эдуарда с дядей-протектором.
29 апреля Ричард в сопровождении герцога Бекингэма прибыл в Нортгемптон в надежде застать там наследника, но застал лишь его дядю Энтони Риверса, с которым у Ричарда прежде были вроде бы вполне доброжелательные отношения. Кортеж принца уже несколько часов как двинулся в путь к Лондону и, по расчетам, должен был, преодолев пятую часть оставшегося пути, заночевать в Стоуни Стратфорде. Им якобы не хватало места устроиться в Нортгемптоне, поэтому 2000 человек выбрали город, в котором и сейчас живет чуть больше 7700 жителей. Ричард проглотил «пилюлю», не поморщившись, даже пригласил Риверса разделить трапезу. Но на исходе ночи дом Энтони был окружен, сам он взят под стражу, а Глостер с Бекингэмом, едва стало светать, вскочили на коней.
30 апреля ранним утром (учитывая, что скорость лошади при умеренном галопе под вооруженным всадником не выше 30-35 км/ч, а расстояние что-то около 20 км) Ричард был в Стоуни Страдфорде и застал Эдуарда уже в седле. После церемоний коленопреклонения, принесения клятвы верности, слово за слово выяснилось, что кортеж двинулся в Лондон, не дожидаясь Глостера, не случайно и не в поисках более комфортного ночлега. Это было, как не без оснований решил Ричард, намеренный шаг Вудвиллов: сделать так, чтобы наследник попал в материнские объятия, не встретившись с дядей. Иначе как объяснить, что всё пришло в движение после письма из Лондона, которое привез «единоутробный брат короля» Ричард Грей, сын королевы от первого брака? Елизавета была далеко не глупа и понимала, каковы могут быть действия протектора. Не дать королеве воссоединиться с сыном, физически захватить наследника, тем самым обезоружив Вудвиллов, — это был нормальный, разумный шаг в создавшейся ситуации. К тому же аристократия, подуставшая от алчной королевиной родни, только за.
Узнав об аресте любимого дяди, принц Уэльский просил освободить Риверса, но кто б его слушал! Зато перспектива увидеть дядю Энтони заставила подростка в сопровождении дяди Ричарда отправиться в Нортгемптон, а там поглядим. Ричард переиграл Вудвиллов идейно и физически. Правда не все это поняли сразу.
30 апреля, по свидетельству Доменика Манчини, Елизавета Вудвилл и ее сторонники, поняв, что все пошло не по плану, попытались собрать отряд для противостояния Глостеру. Но под их знамена никто не встал. Тогда вдовствующая королева вместе с младшим сыном Ричардом, старшим — маркизом Дорсетом, братом — епископом Солсбери, дочерями и некоторыми сторонниками решила укрыться в монастырском убежище (распространенная практика в Средние века: над Божьей обителью светские власти бессильны, в идеале). Расположившись по-королевски, она даже разжилась частью казны и большой королевской печатью, которую ей привез вовремя не сориентировавшийся в политической обстановке архиепископ Йоркский и по совместительству канцлер королевства. Правда на следующий день смекнул, откуда ветер дует, и поспешил забрать (с этой печатью неизменно вспоминается «Принц и нищий»).
1 мая лорд Гастингс, собрав лордов королевства, объяснил им позицию Ричарда: превышение полномочий (аресты в Стоуни Страдфорде и содержание под стражей лорда Риверса в Нортгемптоне) продиктовано исключительно заботой о наследнике. Ведь нерадение Вудвиллов, их разлагающее влияние, потакание дурным привычкам и беспорядочному образу жизни уже сгубили одного короля. Так спасем же другого! К тому же у герцога Глостера была репутация человека чести, справедливого, верного своему слову, присяге и королю (ныне покойному). Вряд ли можно пожелать лучшего наставника юному монарху. Да и воин не из последних — защитит, если что.
Вот на этом этапе уходит в массы версия Глостера о заговоре Вудвиллов лично против него. Но в наши дни даже те, кто относится к Ричарду с симпатией и уважением, не могут не признать: с его стороны это была лишь попытка оправдать свои дальнейшие действия. Физическое устранение Ричарда для Вудвиллов в тех условиях было бы самоубийством, а вот устранение части Вудвиллов для Ричарда — необходимый минимум для обеспечения безопасности, тем более, повторюсь, они многим влиятельным аристократам уже обрыдли, честно-грубо-прямо.
К этому краткому периоду пребывания Глостера, Бекингэма и Эдуарда-младшего в Нортгемптоне относится любопытный документ. Это небольшой листок, на которой трое оставили свои автографы. Особенно умильно выглядит накарябанное детской рукой «Эдуард V ». Все выглядит так, словно взрослые дяди играли с малышом, рисуя ему перспективы светлого будущего, в котором ему придется подписываться именно так и не обойтись без добрых советчиков. Что думал и делал при этом мальчик? Пытался ли добиться освобождения дяди Риверса, которого искренне любил и в чьей невиновности не сомневался? А может, смирился? Этого мы не узнаем. Ричард, вероятно, хотел наладить отношения с племянником, добиться его расположения и доверия. Но мы, поднаторевшие в детской психологии, о которой полтысячелетия тому не ведали, почти наверняка знаем: попытка не удалась. Эдуард был уже в том возрасте, когда подростки вполне адекватно оценивают происходящее, и на контакт с дядей Йорком он не пошел. В Нортгемптоне Ричард, возможно, во всей полноте осознал: идея протектората провальна.
4 мая принц Уэльский в сопровождении дяди Глостера прибыл в Лондон. Поначалу будущего короля поселили в епископском дворце близ собора Святого Павла, но вскоре переселили в Тауэр, что больше отвечало статусу наследника. Никто не думал, что это путь в один конец: юноша с почетом прибыл в древнюю резиденцию английских королей. Его дядя тем временем собрал Королевский совет, куда пригласил и тех, кто состоял в нем при Эдуарде IV , и тех, кто попал туда недавно стараниями Вудвиллов. Это выглядело как акт всеобщего примирения, скрепленного общей присягой. Датой коронации назначили 24 июня, а 25 июня планировали созыв Парламента.
Для всей Англии в этот день настал мир, и лишь немногие знали или предчувствовали, что всё только начинается…