Сидела в доме, тупо уставившись в окно. Я часто так делала, когда выпадала свободная минутка. Двоих сыновей унесла у меня война, один погиб в начале войны, а второй в 43 году. От мужа за всю войну не получила ни одной весточки. Но чувствую, что он жив, и где-то томится его душа. В дом залетела соседка, я не заметила ее. – Лиза, победа, ты слышишь, победа!
- Слышу, я рада, только сынов моих не вернуть. Где они, скажи, где мои сыны! - я горько заплакала, уткнувшись в плечо соседки.
- Не плачь, не у тебя одной унесла война сыновей. Посмотри, вон Нюра идет, четырех потеряла. Давай, собирайся, бери, что у тебя есть, праздновать будем. Председатель всех собирает, по этому случаю хлеба напекут. Бабы уже стараются. Сначала митинг будет, а потом веселье.
- Какое уж тут веселье. У меня кроме картошки и капусты ничего нет.
- И это хорошо, а у кого сейчас что-то лучше есть. Все так перебиваются. Кладовщик наш обещал по этому случаю шмат сала принести. Вот ведь черт, немного, а себе выкраивает из колхоза. И корова у него справная и кабанчик веселенький бегает, и у самого наличность круглая. А всем говорит, что травой откормил, мол, поросенка.
- А знаешь, у меня с довоенного времени две поллитровки осталось. Одну возьму за помин души моих сынов выпьем, а вторую, когда Гриша вернется домой.
- Ты еще надеешься, вон, сколько наших бойцов пропало без вести. Люди рассказывают прямо в теплушках накрывал немец с самолетов бомбами. Поди, разберись, кто там погиб.
- Нет, мой Гриша живой, и я дождусь его. Он обязательно вернется, мы сегодня на работу пойдем или нет?
- Какая уж тут работа, за один день ничего не случиться. Доярки коров уже подоили, вечером еще сходят. А мы в поле и завтра успеем, теперь у нас вся жизнь впереди.
На митинге председатель поздравил всех с победой и сказал, - мы не должны расслабляться, работать будем с удвоенной силой! Нам надо кормить жителей городов. Вон Ленинград, какую блокаду выстоял, люди умирали с голоду! Продукты с большой земли почти не доходили до них, мы больше не допустим этого!
- А нам-то что-нибудь останется, ведь многие перевели скотину, кормить ее нечем было. Да и в селе остались одни солдатки, мужиков почти нет, - сказала одна бабенка.
- А мы, поглядите, какие бравые стоим! - председатель опирался на палочку. Нога у него после ранения не двигалась, он волочил ее за собой. Вот дед Егор, посмотрите на него. Чистую рубаху надел, волосы репейным маслом намазал.
- Это я на тот случай, если напьюсь, чтобы не торчали в разные стороны. А то все бабы разбегутся. А я еще и приголубить могу, коли надо будет.
- Надо дед, надо, нас давно никто не голубил. А что же ты раньше-то молчал, мы бы к тебе очередь выстроили, - и все дружно рассмеялись.
- Скоро в городах заработают разрушенные фабрики и заводы и перейдут на выпуск мирной продукции. Нам позарез нужны тракторы и сеялки! Распашем больше земли, засеем ее, и будем собирать большие урожаи, тогда всем хватит! А теперь бабы, накрывайте на столы. Гулять будем по случаю победы, мы заслужили это!
Прошел год мирной жизни, но мало что изменилось в селе. Как и раньше, работали от темна, до темна, своим трудом помогая восстанавливать разрушенную войной страну. Я в каждый приход поезда бегала на полустанок, который находился в двух километрах от села. Встану около путей и жду прибытия поезда. Нет моего Григория, задерживается, но обязательно вернется, так сердце мне подсказывает.
- Снова ты Елизавета прибежала к поезду. Остынь, не приходи больше, видно нет его в живых, - сказала знакомый дед.
- Неправда, живой он. Где похоронка, нет ее, я сердцем чую, жив он и мается, вот только где!
- Упертая ты, ты этим только себя терзаешь. Пойдем домой, поездов больше не будет, пойдем.
- Ты иди дед, а я еще постою немного. Может он раньше вышел и идет сейчас сюда.
- Елизавета, о чем ты говоришь. Если он был бы жив, он на крыльях летел домой, к тебе. Все знают, что вы любили друг друга. Оба веселые, задорные, плясуны и игруны. За вами было не угнаться, всех перепляшите и перепоете.
- Теперь нет такого задора и веселья. Да и сынов мне никто не вернет, - на моих глазах навернулись слезы.
- Пойду я, ты еще догонишь меня, - дед медленно зашагал к селу.
Я стояла, зорко вглядываясь вдаль, но так никого и не дождавшись, направилась прямиком в поле.
- Елизавета, когда прекратятся эти постоянные отлучки, срываешься с места, никому ничего не объяснив. Так нельзя, кто работать будет! - сказал бригадир.
- Успею, наработаюсь, до темна еще ох как долго. Не волнуйся, бригадир, я свое отработаю.
Вот так, на протяжении нескольких лет, в любую погоду, бежала я к поезду и долго стояла там, прижав руки к груди. Все меня считали немного тронутой. Да и немудрено, такое горе каждого свалить может, троих на войне потеряла.
В тот день сердце заволновалось больше обычного. И я подумала, стареть стала, лучшего уже и не будет. Встала около полустанка, скоро поезд подойти должен. Да вот и он пыхтит и отдувается. Притормозил, из вагона вышли сельчане и старый бородатый дед. Он огляделся и подошел ко мне, - ты, чей такой будешь, дедушка, вроде не из наших? – спросила его я.
- Лиза, ты меня не узнала, я муж твой, Григорий?
- Григорий, так он у меня не такой был, красавец и весельчак, первый парень на деревне!
- Война проклятая наложила на меня такой отпечаток, не узнаешь меня? – его голос дрожал.
- Голос вроде бы похож. Гриша, да что же они с тобой сделали, изверги! - я встала на колени и обняла его ноги, уткнувшись в них. - Наконец, я дождалась тебя, я одна верила, что ты живой и обязательно вернешься домой! Ничего, у меня поправишься. Подстригу тебя, бороду сбреем. Гришенька, миленький, дорогой ты мой, пойдем домой, давно ты в селе не был! - Вокруг нас стояли сельчане и плакали. Мыслимое ли дело, через столько лет Григорий вернулся домой.
- Это Григорий мой, дождалась. Ничего, были бы кости целы, а мясо нарастет, я его откормлю.
- Лиза, а сыновья где наши, почему не пришли, заняты работой? – спросил муж.
- Нет, наших сынов Гриша. Младшенький в начале войны погиб, а старший в 43 году. Вот поправишься, и поедем на их могилы. Мне писали уже оттуда, но я тебя ждала.
- Значит, нет сыновей! - слезы потекли из его глаз на ватник.
- Не плачь, Гриша, мы помнить их будем. Вдвоем нам легче переносить утрату, пойдем домой.
- Ходок из меня неважный, добрые люди посадили в поезд, - и он еле передвигая ноги, направился к тропинке.
- Вдвоем мы быстро дошагаем, - я подхватила его под руку и привалила к себе. А тут сельчанка подхватила с другой стороны, и мы вдвоем поволокли Григория домой.
- Вот мы и дома, здесь ничего не изменилось, все по-старому. Ты приляг пока на постель, я сейчас воды нагрею и помою тебя. - Но он так и остался сидеть на лавке. Видно сил у него не хватило добраться до кровати.
К вечеру к нашему дому стали подтягиваться односельчане, несли, кто, что мог. Молча расселись за столом, выпили по рюмочке и заговорили.
- Гриша, ты пошто так долго воевал, или тебя не отпускали с фронту, - спросил дед Егор.
- Нет, дед Егор, отвоевался я еще в конце сорок второго года. В плен меня забрали, контуженный был, ничего не соображал. Служил я в орудийном расчете, снаряды подносил. Там только успевай, поворачивайся. Танки на нас поперли, да так много, что не успевали считать. Сражались мы отчаянно, наш расчет пять танков подбил. А тут, как на грех, снаряды кончились, надо было ползти за ними. Хоть и недалеко, а время-то идет, боковым зрением увидел, что накрыли соседний орудийный расчет. И только хотел открыть ящик со снарядами, громыхнуло с такой силой, что я потерял сознание. Очнулся темень, застонал. Вспомнил, что со мной произошло, встать не могу, ползком добрался до своего расчета, а там все землей завалено. Решил дождаться утра, посмотреть, может, кто-то еще жив остался. Но тут до меня донесся стон, пополз в ту сторону. Огляделся, наш боец, лежит, обе ноги ему оторвало, чем тут поможешь. Начал успокаивать его, все мол хорошо. Завтра наши придут и его увезут в госпиталь. Потом услышал голоса, пополз, там еще четыре бойца, все, как и я контуженные. Решили дождаться утра, чтобы похоронить товарищей, а потом уже действовать по обстановке. Сон сморил нас к утру, проснулись от немецкого окрика. Немцы показывали, что нам вставать надо. Повели нас к машине, мы кое-как забрались туда. Подъехали к какому-то селу. Там немцев много и танки стоят, это из них вчера наших расстреливали. Знать бы, что так будет, ползком, но уползли бы от того места подальше. Да и не знали, в какую нам сторону податься.
За селом загон был, в мирное время там коров держали. Нас загнали туда, конец октября. Но погода стояла теплая, иначе мы бы не выжили. Стали нас гонять на вырубку леса, из него мы построили времянку. Нам набросали туда соломы, но мы понимали, что в сильные морозы мы без обогрева не выдержим. Решили мы втроем бежать, дождались, когда нас приведут в лес, кинулись врассыпную. Пули свистели нам в след, мне удалось оторваться от преследователей. Углубился далеко в лес, но я понимал, что без пищи и воды долго не протяну. Несколько дней глодал кору деревьев, а потом вышел к небольшому селенью. Огляделся тихо, подошел к крайнему дому, постучал. Вышел пожилой, но еще крепкий хозяин, - чего нужно, носит тут всякий сброд.
- Свой я, в плену был, бежал, помогите мне, покормите, три дня не ел.
- У нас у самих нечего нет, вон картоха, да капуста квашенная, - я не дожидаясь приглашения к столу, с быстротой налетел на него начал поглощать пищу. Насытившись, отвалился на лавке и осоловел. Хозяин что-то говорил мне, но я его уже не слышал. Сколько я проспал, не помню, проснулся от чьих-то голосов. За окном хозяин говорил с полицаем и показывал на дом рукой. Все, сейчас меня схватят и снова плен, нет, я просто так не сдамся, лучше смерть. Я выбил окно с другой стороны и выпрыгнул на улицу. В лес, снова в лес, мелькало у меня в мозгу. Успеть бы добежать до него. Что-то стукнуло меня по ноге, и я упал. Ранен, подумал я, и потерял сознание. Очнулся снова в доме старика, это был староста. Нога ниже колен была обмотана тряпкой, - скажи спасибо, что не убил, ты еще пригодишься Германии. Рана сквозная, скоро заживет. Дед знает свое дело, он быстро поставит тебя на ноги. Через три дня я заберу тебя. – сказал полицай.
- Зачем тебе это надо, ты же наш, советский человек, - сказал я деду. - Отпусти меня, не бери грех на душу.
- Я всю жизнь ненавидел вас, краснопузых. Мои родители знаменитого рода. Когда началась революция, я прибился в эту деревню и жил по поддельным документам. Ненавижу вас, теперь вам всем конец. Крепкая власть устанавливается повсюду. Перебьем вас всех, а кто работать на нас будет, вот поэтому и лечу тебя. Мы, патриоты, возродим свою Россию, такой, какой она была до семнадцатого года.
- Ты заблуждаешься дед. Немцы вам не позволят этого сделать. Вы, как и мы будете рабами и холуями, и спину на них гнуть, иначе и вам конец. Но старик не слушал меня, связал руки и продолжал лечить. И правда, через три дня мне стало легче, я начал понемногу ходить. Полицай приехал через неделю и увез меня в тот же лагерь. Там было много народа и однажды нас посадили в машины и повезли дальше, в город, где мы восстанавливали какое-то здание, поговаривали завод. Хотели подорвать его, но не было взрывчатки, да и полицаи не отходили от нас. Во время одного из налетов, мне и еще двум бойцам удалось бежать. Хорошо, что было лето, мы питались травой и разной ягодой, пили воду из ручья. Несколько раз заходили в села, разживались харчами. Добрые люди делились с ними последним куском. Вышли на своих, но и тут продолжались наши мученья, долго пытали, кто мы и кем засланы. Потом посадили в теплушки и отправили в Сибирь. Зимой сорок седьмого года я сильно простыл и уже не встал с нар. Все думали, что мне конец, лекарств не было. А тут пришел с соседнего хутора дед, прослышал про меня и уговорил начальника отпустить к нему. Все равно я не жилец на этом свете. Долго я был между жизнью и смертью, и все-таки победил. Выжил, но здоровье не восстановил. А тут амнистия подоспела, и меня освободили. Дед посадил в теплушку и отправил домой.
- Вот и вся моя история. Теперь вы отвернетесь от меня, таких, как я причисляют к изменникам родины.
- Дак, это как посмотреть. Ты же не по своей воле попал в плен. Сопротивлялся, убегал из лагеря. Ты, Григорий, свое получил с лихвой, и отворачиваться от тебя мы не будем. Моего сына убили на войне, а как там было, никто не знает, – сказал дед.
Два года прожил Григорий дома и умер в муках. Елизавета шептала, сидя возле него. Не умирай, Гриша, не умирай, как же я одна без тебя-то!