Еще одной проблемой, которая преследовала всех 14 императоров на протяжении двух веков нашей эры, а также больше всего занимала античных авторов, были взаимоотношения человека на троне и сенаторов.
Число сенаторов неоднократно менялось:
первоначально - 100,
во времена ранней республики (до 88 до н. э.) - 300,
со времён Суллы - 600,
при Цезаре - 900,
со времён Августа - опять 600,
в период поздней античности (домината) - 2000.
Первоначально в сенат входили только члены исконно римских фамилий, но с I века до н. э. это право получили и италики, а во времена империи — даже знатные провинциалы.
Сенаторы были неотъемленной частью управления империей. В их число входило большинство друзей, советников, доверенных лиц и собутыльников императора, а также люди, которые наряду с родственниками были первыми кандидатами на трон, соперниками, оппонентами и потенциальными убийцами. Август постарался добиться хотя бы шаткого равновесия, сочетая дополнительные привилегии сенату.
Получился хрупкий компромисс, который оставил нездоровую неопределенность по поводу политической роли сената под властью всемогущего господина. Вскоре после смерти первого Августа эту проблему обнаружил Тиберий, когда, внезапно вернувшись к старым порядкам, попытался побудить сенаторов принимать самостоятельные решения, в чем они ему неоднократно отказывали.
По словам Тацита, когда император однажды стал настаивать на открытом голосовании для всех, в том числе для себя самого, один сенатор резюмировал дело, по всей видимости, с издевательской почтительностью: «Когда же, Цезарь, намерен ты высказаться? – вопрошает он. – Если первым, я буду знать, чему следовать, если последним, то опасаюсь, как бы помимо желания, я не разошелся с тобой во мнении».
Римские свидетельства этого периода, в большинстве своем написанные с точки зрения сенаторов, уделяют много внимания противостоянию или открытой враждебности между императором и сенаторами.
Считалось, что большинство царствований начиналось с примирительных жестов со стороны императора по отношению к сенату, но в ряде случает заканчивалось открытой враждой между правителем и некоторыми группами элиты.
В первой речи к собравшимся сенаторам Нерон утверждал, что они будут «отправлять свои издревле установленные обязанности» - обещание, которое вскоре несколько лет спустя показалось некоторым совершенно пустыми словами.
Адриан начал прекрасными словами о том, что ни один сенатор не будет предан смерти без суда, хотя совсем скоро четверых бывших консулов казнили всего лишь из-за слухов о заговоре против нового правителя.
Даже самые осторожные из несогласных среди сенаторов всегда рисковали тем, что на них донесут информаторы, о которых рассказывали, что они наживали целые состояния, выдавая императору имена недостаточно лояльных подданных. Иные сенаторы не трудились скрывать свои убеждения, но выставляли напоказ свою оппозицию подхалимажу и льстивости коллег.
В правление Нерона высокопринципиальный Публий Клодий Тразея Пет резко покинул сенат после того, как было зачитано письмо от императора, оправдывающее матереубийство. Он отказался принимать участие в ежегодном голосовании о верности императору и проявлял явное нежелание аплодировать выступлениям Нерона на сцене. В результате таких действий он был судим заочно за измену, признан виновным и принужден к самоубийству.
В 41 г. сенат упустил возможность приобрести больше власти. Почти 30 лет спустя, в 69 г., когда Веспасиан, которого только что провозгласили императором, был все еще за границей, они даже не сделали подобной попытки, но принялись в отсутствие императора сводить старые счеты между собой.
Даже в настолько близкие к республиканским времена, как правление Августа, историк Ливий смог выйти сухим из воды, несмотря на то, что был известным сторонником Помпея Великого, который в конце концов стал врагом Юлия Цезаря: Август лишь подшучивал над ним за это.
В то же время, открытое восхищение убийцами Цезаря могло в некоторых случаях навлечь на сенатора смертный приговор. В правление Тиберия, в 25 г. историк Авл Кремуций Корд уморил себя голодом после признания его виновным в государственной измене. Его преступление состояло в том, что он написал исторический тракта, восхваляющий Брута и Кассия, и называющий Кассия «последним римлянином». Его труд сожгли.
Серьезной причиной для недовольства была также власть императора не казнить, но унизить. «Шуточка» Гая (Калигулы) по поводу того, что он может кивком головы обречь на смерть консулов – лишь эпизод из целой череды историй о том, как взбалмошные императоры терроризировали или высмеивали сенаторов всяческими изобретательными способами.
Историк Луций Кассий Дион, чей огромный сборник охватывает историю Рима от Энея до его современности, начала III в., передает некоторые из самых памятных инцидентов.
В правлении Коммода он был сенатором и потому стал очевидцем некоторых экстравагантных гладиаторских зрелищ императора, но также вспоминает и об одной из чрезвычайно странных и пугающих выходок Домициана еще в 89г. Император пригласил группу сенаторов и всадников на банкет, где они к своему ужасу обнаружили, что все выдержано в черных тонах, от диванов до посуды и прислуживающих мальчиков. Весь вечер беседа императора вертелась вокруг темы смерти. Все присутствующие были уверены, что не увидят рассвета. Но ошиблись. Когда они вернулись домой и услышали ожидаемый стук в дверь, вместо наемного убийцы они обнаружили одного из сотрудников дворца, нагруженного дарами с банкета, включая их собственную именную табличку и личного официанта.
Эту историю Дион приводит как пример садистских издевательств императора над сенатом и присущих системе конфликтов между правителем и аристократией. Речь идет о классическом римском страхе, питаемом паранойей, подозрениями и недоверием. Суть истории в том, что никогда приглашение от императора не могло считаться просто приглашением.
Однако у отношений между сенатом и цезарем была и другая сторона. После Цицерона самый известный римский мастер эпистолярного жанра – Плиний Младший оставил после себя десять дошедших до нас сборников писем. Книги с первой по девятую содержат письма к различным друзьям. Десятая книга резко отличается: она полностью состоит и писем, которыми Плиний обменивался с Траяном. Большинство из них были написаны после того, как в 109 г. Траян послал Плиния в качестве своего представителя управлять провинцией Вифинией на Черном море. Плиний регулярно писал, спрашивая совета у императора по административным вопросам и отчитывался по финансам.
Плиний был оратором и адвокатом, в основном снискавшим себе имя в суде по наследственным делам.
Панегирик (похвальное слово в торжественном всенародном собрании) Траяну, который среди прочего затрагивает вопрос деторождения и усыновления, Плиний произнес, когда формально вступал в должность консула в 100 г.
В целом письма создают благополучный и несколько самодовольный образ сенаторской жизни. Плиний пишет об удовольствии от ужина у императора, о покровительстве своему родному городу в Северной Италии, о своих литературных трудах и любительском увлечении историей.
Его политическая карьера, начавшаяся при Домициане и продолжившаяся при его преемниках, включала важные управленческие задачи, в том числе финансирование армии и заботы о водном хозяйстве Тибра.
За первые два века нашей эры сенаторы так или иначе постепенно менялись. Все большая их часть, подобно Плинию, происходила из новых или относительно новых семей, и все возрастало количество выходцев из дальних провинций.
Также ясно, что самая несокрушимая оппозиция императора имела тенденцию передаваться по наследству. Зять Тразеи Пета Квинт Гельвидий Приск последовал его примеру, и его постигла та же учесть; например, он настаивал на обращении к императору Веспасиану просто по имени, а однажды сенат так упорно не давал Приску высказаться, что буквально довел его до слез.
Но не все было так просто. Плиний не пребывал в блаженном неведении о том, что случилось с некоторыми противникам императора при Домициане, при котором он сам процветал. Более того, его письма аккуратно подобраны таким образом, чтобы многократно подчеркнуть близкие отношения с жертвами Домициана.
Большинство римских сенаторов избрали своей позицией смесь коллаборационизма и диссидентства, которую неуклюжий компромисс первого Августа между высоким статусом сенатора и подчиненностью того же сенатора сделал практически неизбежной. Откровенные противники режима, без сомнения, были людьми четких принципов, но в то же время они были слепы по отношению к шаткому равновесию которое придавало хрупкую стабильность отношениям между императором и сенатом. Большинство сенаторов было иным: более реалистичными, менее упрямыми и менее уверенными в своей нравственной правоте. Без сомнения, они были неравнодушны к героическим подвигам мучеников за дело свободы.
Но по большому счету, подобно Тациту и большинству других античных историков, они вели свои баталии в прошлом против императоров, демонизировать которых стало уже безопасно.
В настоящем же они, как Плиний, продолжали исправно исполнять роли сенаторов – как бы поступило и большинство из нас…