Иногда в жизни случаются вещи, когда ты абсолютно бессилен что-либо изменить. Ты можешь быть каким угодно сильным, уверенно или не очень идти по жизни и знать, думать, что именно ты управляешь своей жизнью. Именно ты делаешь выбор и направляешь себя к той или иной цели. Но есть кое-что в чем ты бессилен и в чем никто не даёт тебе права выбора. Рождение и смерть.
Мы не выбираем наших родителей, мы не выбираем наших детей. И мы не знаем, когда нас покинут близкие.
Сколько бы не высказывалось мудрых мыслей, от прошедших через потерю близких, о том, что нужно беречь и любить друг друга, о том, как внезапно может измениться твой мир от потери родного человека, мы слышим эти мудрые мысли, мы даже думаем, что все понимаем. Но потом смерть заявляет о себе и просто вырывает из твоего мира ту часть, которую ты не особо то и замечал.
И сначала ты просто оглушён. Не то чтобы ты не знал о старости, о болезнях, уносящих жизнь, но это все где-то там, где-то не со тобой и не сейчас.
А потом, раз за разом наталкиваешься на оборванные и кровоточащие нити, все ещё тянущиеся к оторванной части тебя.
Ты мог не любить, обижаться, злиться на эту часть тебя или же наоборот любить и восхищаться. Но вернуть не можешь. И осознать размеры потери сразу не можешь.
Когда случается пожар в доме или война внезапно выкидывает тебя из привычного мира, сначала ты просто радуешься, что выжил. А потом машинально хочешь взять любимую чашку, или посмотреть фотоальбом, или помнишь, что где-то на антресоли закинута пластмассовая шпага и можно как-нибудь достать ее и в шутку помахаться с братом.А ничего этого нет. Память есть, а той реальности нет.Но это все вещи, они дело наживное.
А людей не вернёшь. Будешь так или иначе помнить, натыкаясь на оборванные нити связи, всегда неожиданно и болезненно. Единственное что ты можешь выбрать это светлая или темная будет боль. Со временем она притупляется. Жизнь продолжается и ты снова запихиваешь мысли о внезапности смерти близких в самый дальний уголок души. За себя то особо не боишься. Ведь все ещё есть место для иллюзии о собственном «бессмертии», детской веры, что с тобой то ничего такого не случится. Ты не формулируешь для себя эту уверенность, она просто живет в тебе.
Папа ушёл в декабре. Этот пост для меня возможность выговориться. Это об отце.
Я хотела написать ещё в те дни, и я писала. Строчила и строчила в своей тетрадке и рыдала. Я не знала, что он такая большая часть меня. И я так мало знала его на самом деле.
Это мой пост памяти о нем.
Отец не знал своего точного года рождения, но в паспорте записали 1937. У нас тогда не выделяли дни рождений, только примерные периоды. Папа вот какой-то осенью родился, записали как октябрь. В общем, когда его, тифозного, прятали от конвоя в теплушке, во время выселения чеченцев, ему было около шести. Болезных и немощных тогда выкидывали в снег вдоль железной дороги по пути в Казахстан. Отцу повезло выжить. Мда, повезло.
Когда чеченцам разрешили вернуться на родину он был уже юношей. Его вместе с другими парнями отправили на родину одними из первых. Чтобы разведали что там дома с жильем, с землей.
По рассказам отца, наш род происходит из села Ширдой-юрт. Прадед был одним из наибов Шамиля и в той далекой битве за Кавказ был пленён и содержался в крепости со всей своей семьей. Откуда и был спасён своими бойцами. Из рассказов отца об этом помню как меня поразила одна из деталей побега, когда при вывозе семьи наиба лошадям обматывали тряпками копыта, чтобы заглушить их цокот.
Вернуться в родовое село после побега было, конечно, невозможно. Поэтому прадед осел в селе Майртуп, откуда родом была часть его сподвижников. Так и живет там наш род по сей день.
До революции 1917 года у нас были не приняты фамилии. Были сыновья и дочери такого-то и из такого-то тейпа. Но при советской власти всех обязали иметь фамилию и наша семья взяла за фамилию имя деда Исмаила. Этих первых Исмаиловых было немного: отец, мать да три сына и две дочери. Папа самый младший. И раньше мне легко было отличить однофамильцев от своей родни. Но так как у меня было много-много двоюродных братьев и сестёр, то теперь с этим куда как сложнее :)
Когда семьи вернулись на родину после высылки, молодежь была настроена на учебу, на то, чтобы прорвать стеклянный потолок для чеченцев в сфере образования и получении нормальных специальностей. В то время мы были людьми второго сорта на собственной земле. Дикари, которым по какому-то недоразумению достался такой прекрасный край.
Учиться было очень трудно и из-за отношения преподавательского состава и из-за бедности. Но в ту пору наш народ был дружен и люди поддерживали друг друга как могли.
Были, конечно, и стукачи, как и везде. И, возможно, в лицо им не всегда говорили все, что о них думают, но от них отстранялись. Старались не родниться с ними, не хоронить рядом с ними. Память народная была крепкой. Она и сейчас крепка, и ещё скажет своё слово, но кровью замазали всех так, что теперь отстранится не получится. Нет, не хочу об этом. Не здесь и не сейчас.
Так вот молодежь, парни, мужчины, те, кто были первыми - они вгрызались в гранит знаний, они учились на совесть. Они знали, что они лицо нашей нации и что они на передовой. То поколение было очень сильным и целеустремленным. Они доказывали, что не дикари, но что их традиции так же важны. И старались их придерживаться несмотря ни на что.
Но, когда ты стоишь на таком стыке культур, ты, так или иначе, начинаешь смотреть шире на происходящее и общая ненависть к чуждому народу уходит. Ненависть обретает конкретные лица. Им потом ставят памятники, но время рассудит.
Папа рассказывал иногда о той своей жизни, чаще смешные моменты. К примеру, как он впервые готовил макароны. Они со своим побратимом-кумыком Ширваном не умели готовить, а потому пытались пожарить сухие макарошки на сковороде, искренне удивляясь, что выходит что-то не то.
Его поколение с восторгом относилось к кинематографу. Для них был праздником любой новый фильм. А как он пересказывал их! Один из редких вечеров, когда мы собрались в его квартире вместе, моя сестра, брат, я и отец, мы просто рыдали от смеха над его пересказом фильма «Пролетая над гнездом кукушки». И лишь спустя много лет, посмотрев этот фильм сама, я узнала, что это была далеко не комедия. Но отец умел находить смешное в самых неожиданных местах. Юмор и самоирония это вообще инструменты выживания.
Он очень любил смотреть серию комедий «Жандармы» с Луи де Фюнесом. Когда появились видеомагнитофоны, кассета с этими записями всегда была на старте.
Я часто ездила на летние каникулы с отцом в Грузию. Он был начальником экспедиции геологоразведки. Нефтяник, мой папа был замечательным нефтяником.
Я помню одно лето. Тогда с отцом поехали и моя сестра и брат. Экспедиция тогда снимала дом у обедневших грузинских аристократов. Это был довольно большой особняк с шикарной верандой на втором этаже, невероятно заграничным баром в подвале и одной интересной читальной комнатой. Ну это все не считая остальных чудес грузинских особняков со старыми фруктовыми и виноградными садами. Как-нибудь я расскажу о том волшебном месте.
Мне то лето запомнилось мышью, из-за которой я узнала об олимпийских способностях моей старшей сестры по прыжку. Как в высоту, так и длину, должна отметить. А уж какой силы голос у неё оказался! Мне кажется я тогда впервые узнала, что можно смеяться до слез.
Ещё помню магазин игрушек и строгую лекцию от сестры и брата ни в коем случае ничего не просить у отца. И вот я уже стою и рыдаю напротив прилавка с красивой куклой-негритенком в очаровательных очках и клетчатом костюмчике. Папа спрашивает о причине моих слез и я, всхлипывая, объясняю, что мне очень очень жалко эту одинокую куклу. И пытаюсь при этом спрятаться за отцом так, чтобы не видеть грозящих мне кулаком старших. И, конечно, папа спас куклу. И мне, конечно, потом досталось. Но кого это волнует, когда ты вдруг понимаешь, что очёчки с куклы вполне себе снимаются и их даже можно, при определенном усилии, натянуть на себя.
В другой поездке с отцом, мне было тогда лет 15, мы жили в вагончике. В то время я перестала есть. Вернее я питалась лишь хлебом и запивала тархуном. Это было вкусно и мне хватало. До тех пор пока не грохнулась в обморок и до ужаса напугала отца. Вызванный врач сказал, что нужно хорошо питаться и, в числе очень полезных продуктов, упомянул чёрную икру. Оооо, я знаю на собственном опыте, что значит есть чёрную икру ложками. Отец тогда нашёл каких-то спекулянтов и накупил икры, только бы его деточка больше в обморок не падала.
Как-то рылась в папиных бумажках в его холостяцкой квартире и обнаружила распечатки со стихами Высоцкого. Папа тогда почему-то расстроился и строго сказал, чтобы никому об этой находке не рассказывала. А распечатки потом перепрятал.
Ещё у него была большая картонная коробка с пластинками. Abba, Smokey, BonnyM, всех и не упомнишь. Помню, что, когда отец уехал на север, мы с братом перенесли коробку к нам домой. Помню ее тяжесть и сияющие глаза брата, когда он перебирал пластинки.
Я помню отца очень высоким и большим во всех смыслах. Он производил впечатление ещё и своим удивительным внешним сходством с Вахтангом Кикабидзе.
А уж как млела строгий комендант общежития в астраханском мединституте, когда он приехал навестить мою старшую сестру. Женщина, непробиваемой стеной стоявшая на страже регламента, просто растаяла и пропустила моего отца к «дорогой Заремочке! Ну такая у вас замечательная дочка. Вы проходите, проходите». Это было забавно.
Для меня он был великаном. Но годы брали своё. В последний его приезд ко мне он был очень худым и хрупким. Но бодрился. Мы тогда только переехали и он помогал собирать мебель. А потом запорол какой-то винтик и один из шкафчиков не получилось собрать. Очень расстроился тогда, но потом мы все исправили. Шкафчик стоит.
А папы больше нет.
Он ушёл 16 декабря в 17:27 по грозненскому времени. Вот только что позвонила сестра и сказала, что он очень плох. Я тут же звоню ему и слышу от двоюродного брата, что его больше нет. А Зелим, мой родной брат, сидит в аэропорту Стамбула в ожидании самолета в Грозный. Ему еще часа четыре до прибытия домой. И я не могу ему сказать, что он опоздал. Я вообще много чего не могу сказать. Потому что нет таких слов. Их просто нет.
Ведь даже зная, что когда-нибудь это все равно случилось бы, ты к этому не готов.
Сейчас слова о том, что нужно беречь близких, стараться чаще им говорить о своей любви к ним, быть к ним мягче и снисходительнее, не судить строго, не требовать невозможного для и от них, все эти слова теперь как-будто вырезаны на сердце. Со временем они зарубцуются и станет легче. Я знаю это. Надо просто подождать. Ещё чуть-чуть, ещё немного.
А потом случайно натыкаешься на снимок в Инстаграмме. И там стоит папа. Случайный снимок от случайного человека.