Прозвища в стане пацанов редко бывают благородными. Звучными – да. Короткими и ёмкими – обязательно. Но вот «приятными уху» – не всегда. Так было и с прозвищем Вани. Ему особенно не повезло. Называли его «пись-пись». История рождения сего повторизма уходила корнями в глубокие ясли, когда каждый отучаемый от горшка малыш слушал от мамы ласковую просьбу-команду для старта процесса малой нужды: «Ну, давай, сынок! Пись-пись!» И всё бы ничего, но у повзрослевших ребят с ростом их первичных половых отростков и самостоятельности надобность в команде отпала, а у Вани – нет…
А так как мама с Ваней уже давно во дворе не гуляла, то и писать за гаражи он ходил сам, ну – иногда с нашей дворовой кодлой. И вот стоит пяток таких ребят и поливает «кто выше», а «кто дальше». Молча своё дело делают. Тут Ваня возьми и сам себе скажи «Пись-пись!» Это вызвало эффект вакуумной бомбы, так как заполнило собой весь объём двора и после секундной тишины взорвалось гомерическим хохотом. Могло ли это позабыться?! Да ни за что! Видимо, как у павловской собачки, у Вани накрепко засел рефлекс физического начала исполнения малой нужды по сигналу извне. Вот эта самая команда…
Так «просто Ваня» стал «Ваней пись-пись». Грубо, скажете вы? А кто вам сказал, что дети нежны? Жестоко?! А разве детство – это история гуманности? Я вот, например, злее некоторых детей существ не встречал: от жестокосердных сволочей, до настоящих убийц.
Внешним видом Иван напоминал зародыша неандертальца: мощный лоб и брови над глубоко посаженными маленькими глазками – чёрными сверлящими точками, чаще всего горящими злым смехом, вроде «Ну ничего-ничего, я ещё покажу вам/им всем!» Неуклюжие не очень прямые – скорее «иксиком» – ноги с по-чаплински растопыренными лодыжками; тельце с укрупнённым животом и впалой грудью, немного сгорблен. Без обид, но объективно, не красавец даже на второй-третий взгляд. И шансов быть очарованным внутренней красотой интеллекта, чувством юмора и прочим подобным, как вы понимаете, тоже не было.
Ване и без прозвища не ахово везло в жизни. Очень простая, как мебель, мама; отец – инвалид с нарушением двигательных функций; сам – не семи пядей во лбу. Учился он в школе-интернате в пятидесяти километровом удалении от дома. В соответствии с правильной справкой – на полном пансионе у государства. Страдал он там, судя по всему, истово. Ибо иначе как с ненавистью о школе своей не рассказывал. Соответственно, дома появлялся только на каникулах. В эту пору – когда все дети особенно веселы и активны – мы и видели Ивана. В оправданье нашей жёсткости нужно сказать, что никогда Ваня не был отвергнут от нашего «стана», включался во все игры, бродилки, купания и прочие рыбалки. Но отношение к нему было насколько сочувствующее, настолько и насмешливое. Уж как есть… По всей видимости, натерпевшись лишений, скуки и ностальгии по дому в интернате, он наши мелкие пакости вообще не замечал. В основном глупо улыбался и что-то мычал под нос.