Пульс, резко участившийся под тонким слоем кожи виска, словно гром, оповестил о том, что сегодня мои страдания, наконец, закончены. С неуверенным вздохом, будто на пробу, черные краски сгущающихся надо мной туч переживаний развеялись. Я виноват, чертовски виноват. Но теперь, когда мне дали шанс, я все исправлю. Я должен.
Два родных и любимых мной человека, как будто посоветовавшись, решили еще немного отдохнуть в своих деревянных домиках, в которые их поместили суровые, прожженные жизнью работники с белых халатах. Я помню, как они сказали мне слова сочувствия. Искренности в них, правда, было столько же, сколько живого духа в искусственных цветах.
В тот момент я, было, решил оставить это все. Оставить осмотр скореженной от нескольких ударов о землю машины. Оставить протоколы, свидетельства, поездки в полицию. Я не признался человеку в форме, что виноват в этой аварии. Он бы мне не поверил, назвал бы случайностью и «трагическим стечением обстоятельств». Однако я знаю правду.
Мои родители, сейчас мирно отдыхающие, прежде чем подняться и размять затекшие спины, тоже знают ее.
Я не вспомню, что кричал во время нашей ссоры. Воспоминания медленной волной накатывают на уставшую от бессонницы голову. Чувствую тяжесть; тяжесть, соразмерную океану. Тело против воли напряглось, по-видимому, желая оттолкнуться от иллюзорного дна воспоминаний того дня.
Память услужливо отказывается выдать мне конкретный диалог. А я со злой усмешкой наблюдаю попытки спасения моим организмом самого себя. Как будто ЭТО – то, что мне действительно необходимо.
У меня осталась только причудливо-искаженная мешанина цветов и ощущений.
Холодный промозглый ветер, от которого тело покрылось гусиной кожей. Наверное, это отец сказал что-то резкое своим обманчиво-спокойным тоном.
Прикосновение почти увядших в тихом отчаянии лепестков ромашек. Думаю, это матушка попыталась остановить скандал. Она всегда любила ромашки.
А затем резкий взрыв калейдоскопа из гнева, ярости и непонимания. Думаю, такими были мои чувства, когда я кричал и метал вещи об стены, попутно, кажется, после будильника и вазы разбивая два сердца.
Мое самобичевание прервал мягкий скрежет, раздавшийся откуда-то со стороны деревянных ящиков. Кажется, родители все-таки решили подняться. На тяжелых ватных ногах, с легким туманов пред глазами, я решил помочь.
Матушка смотрит на меня. Смотрит белыми, покрытыми молочной пленкой, лишенными жизни глазами. Однако я вижу в них отражение былой любви ко мне. Как матушка смотрела на разбитые от долгих игр во дворе коленки, или когда хвалила за пятерку по математике. Протягиваю руки и аккуратно помогаю сесть. Кажется, это очень тяжело. Ее движения отчего-то становятся деревянными и несгибаемыми. Помогаю встать на ноги, а после – сесть на недалеко расположенный диван.
После помогаю отцу. Помогать передвигаться мужчине немного сложнее и тяжелее, но я справляюсь, несмотря на одеревенелые мышцы.
Мне хочется сделать что-нибудь еще: как-то помочь и быть полезным. Я безмерно чувствую себя виноватым. Виноватым за синяки на бледной коже на их руках и теле, за безжизненные глаза, за неудобные позы. Вероятно, из-за царапин и гематом им больно сидеть.
Часы проходят за односторонними беседами. Я помогаю родителям переместиться тяжелыми шагами на кухню, чтобы поесть. Неловко пытаюсь извиниться и объяснить, что не хотел, чтобы тем было больно. Однако они не хотят говорить со мной, будто решили гордо игнорировать. Только смотрят и наблюдают.
Отец смотрит на меня с неодобрением. Его глаза по обыкновению выдают все его мысли: о том, какой урок я должен выучить; о том, каким разочарованием в их жизни я рискую стать; о том, что еда на столе не вызывает и малейшего намека на аппетит. Я понимаю их. За три моих бессонных ночи и безъедовых дня наш дом будто успел пропахнуть несвежестью и пылью.
Чай проходит в неуютном молчании. Слышу, как часы мерно отнимают время этой жизни. Где-то за окном машины спешат увезти домой своих владельцев после тяжелого рабочего дня. Решаю помочь родителям улечься в спальне. Когда мы уходим, на столе остаются три кружки. Одна выпита до дна, и две другие нетронуты.
Луна и солнце продолжали играть друг с другом, стараясь обогнать. Обыденный круговорот природы без начала и конца. Свет солнечных лучей согревал серые стены нашего дома, даря собой подобие теплоты и защищенности. Темнота ночи же скрывала мертвенно-бледные глаза, смотрящие на меня, которые начинали пугать.
Несколько суток гордое игнорирование продолжалось с их молчаливым соглашением, а я пытался угодить. Помогал передвигаться по дому, хотя делать это становилось все тяжелее. Видимо летняя жара каждого человека способна превратить в скользкого потного монстра. Помогал доходить до душа и даже включал воду.
Мою чуть подгоревшую яичницу есть демонстративно отказались, будто она сгорела полностью. А чай впал в немилость наверно все также из-за жары. Даже помогая добраться им до кухни, я ел в одиночестве. И что-то во всем этом начинало казаться неправильным. Что-то тяготило меня, услужливо делая тело нервозным, будто стая муравьев под кожей.
Сегодня я решил выбраться на улицу. Добровольное затворничество должно когда-то подойти к концу, и я решил, почему бы не сегодня. Чувство тревоги достигло своего пика, и мне нужен был выход.
Собирая по дому ключи и телефон, я зашел в зал. Отец лежал на диване, глядя на меня. Сердце пропустило удар, а затем еще один. Страх гнал кровь по организму быстрее, позволяя ощутить это набатом в голове. Руки начали неумолимо трястись без возможности успокоиться. Отец смотрел на меня. Его глаза стали черными. Еще вчера бледно-белые, сегодня они заполнились самой густой тьмой до основания. Больше не было зрачков, радужки и яблока. Только чернота, в которой, должно быть, могли скрываться демоны. Он смотрел и не мигал. Тревога, поселившаяся под кожей стайкой муравьев, буквально кричала о том, чтобы я убирался оттуда.
Вдох-выдох. Сделав вид, что все в порядке, я прошел в спальню, где отдыхала матушка. Догадки терзали мою кожу, будто желая, чтобы я расцарапал свое тело до крови. Я не знаю, зачем пришел к матери. Возможно, хотел убедиться, что с ней все в порядке. Возможно, мои догадки требовали ответа.
Она лежала на боку спиной ко мне. Осторожно присев на край кровати, я аккуратно положил ладонь на чужой локоть.
-Мам, я хочу поговорить с тобой, - сказал я. Хотя «сказал» - неправильное слово. Скорее прошептал осевшим от тревоги и страха голосом. Секунда, вторая. Я собираюсь с мыслями, сам не веря, что скажу это.
-Мам. Папа, он… мертв?
Мне страшно, мне безумно страшно, что я прав. Неужели такое возможно? Но ведь они смотрели на меня, я помогал им ходить по дому, несмотря на эти ужасные деревянные ящики. Даже медики могут ошибаться.
Круговорот невероятных мыслей остановило движение. Матушка повернулась ко мне. Неровный вскок с кровати. Ужас, застывший где-то в основании гланд. А затем страшный, мучительный, полный страдания и ужаса крик.
Нет, нет, не может быть! Она посмотрела на меня. Посмотрела густой чернотой из-под полуопущенных ресниц, будто отвечая на вопрос: «Да. Да, чертов ты идиот. Мы мертвы. Мертвы! Ты доволен?»
Не видя больше ничего перед собой, не видя себя, боясь, что они могут пойти за мной, остановить, сделать таким же. Поглотить и оставить смотреть вокруг черными глазами. Я выбежал из дома. Бежал не разбирая дороги, ближе к шуму. Где есть шум, там есть жизнь. Там люди, и их глаза живы, наполненные синими и зеленными оттенками. Мне нужно к ним.
Я был близок. Я был чертовски близок к людям. А после увидел свет.
__________________________________________________________________________________________
- И что ты думаешь об этом бедолаге?
- Думаю, что моя смена вот-вот закончится, и мне бы не хотелось возиться дольше положенного.
- Мы три дня бились с этой бредовой бюрократией. Поверь мне, никто не хочет возиться с этим дольше положенного.
- Я думаю, слишком много мертвых на одну квартиру.
- Ясен пень. Что ты по итогу в отчете написал?
- Банальщина. Спасибо соседям и суровой системе подслушиваний хрущевок.
В день, когда в аварии разбились родители, Влад с ними крупно поссорился. Психиатр сказал, что это могло стать причиной сильнейшего чувства виноватого. Гробы с родителями парень то забрал, однако даже соседи после удивились, почему никаких похорон не было.
На кухне следы еды и столовых приборов, будто ели трое. В спальне, зале, детской – разложенные кровати.
- Поехал кукухой и решил таскать мертвых родственничков по квартире, аки живых, что ли?
- В целом – да. Возможно, подумал, что так искупит свою вину.
- И? Что подтолкнуло его к, с позволения сказать, неправильности происходящего?
- Жара и процесс гниения. Гниения, разложения, прения, декаданса – на твой вкус. Мы установили, что у родителей были открытые глаза. Возможно, именно через них он пытался достучаться до родственников. Когда они стали черными, пришло осознание, что что-то не так. Выбежал на улицу, попал под машину. Конец.
- Ага, ему. Но не риелторам, которым теперь надо как-то эту квартирку сбагрить. Хотя, честно сказать, от такого зрелища любой бы сбежал.
__________________________________________________________________________________________
Спасибо, что дочитали новеллу до конца. Поделитесь в комментариях, была ли она страшной.
Прочитайте другую новеллу: "Спастись от темноты" Новелла - которая расскажет о молодом человеке Александре. Он хотел победить монстров с помощью света. Получилось ли?